Скотный селекторско — колледжный двор Макара Дементьевича сплошь замощён деревянным настилом и выскоблен до палубного блеска. Провинившихся свиных учеников и службистов, ненароком, и не со зла, а ради шутки нагадивших в парадном дворе, Макар Дементьевич, невзирая на юмор, на ранги и половую принадлежность, наказывает запиранием в гауптвахте. И в дополнение — лишением чесательных льгот.
Живёт дедушка Макар практически за счёт сдачи на убой тех, и лишь только тех возвышенных животных, кто не прошёл экзамен по «Основам спартанского этикета», а также тех, кто «купился» на простейших «Десяти признаках испорченной аристократии». Первый признак там (извините): «германцы и римляне выпускают газы во время обеда, а в Октоберфест облегчаются по малому под стол».
Надобно ли с сожалением констатировать, что на «пятёрку» пока ещё никто не сдал? Форменно никто. Зачем тогда их держать? Поэтому в небольшом, но достаточном количестве медные деньги и серебро у полковника водились.
На дедушку месье, кстати, не похож: полковник выглядит гораздо моложе своих пятидесяти пяти лет. Дряхление прекратилось благодаря давней пуле (мы говорили, повторяем для невнимательных), усыпившей каких — то специальных мозговых деятельниц — клеток, отвечавших за упомянутую отрасль старения и за обозначение боли. Макар Фритьофф на спор протыкает руку раскалённой спицей. Дым, гарь, вонь, котлеты. А не больно!
«В люди», а, точнее, в циркачи с придачей небольшого, пошитого индивидуально военного гардероба, выбилась лишь пара наиболее способных и философски настроенных, думающих о своей карьере хорошистов.
По причине всех перечисленных странностей соседа— селекционера весьма слабые ароматы Михейшиного производства, несущиеся с чужой лоджии, Фритьоффу не только не страшны, а даже, напротив, по — своему интересны, и даже извращённо приятны на запах.
Как — то раз Фритьофф рассказал о своих целях, посетовал на свои крайне медленно растущие естественно — технические достижения, выделив и похвалив при этом некоторых отличившихся чушек за музыкально — танцевальные способности. Затем осведомился на предмет коллективизации научной работы и защиты совместной диссертации. Обещал при удачном стечении подарить соседям свиноматку, одаривающую симпотными розанчиками.
Михейша, уважая научный склад ума и неиссякаемое трудолюбие Макара — Фритьоффа — почти академика данного жанра научных изысканий — сотрудничать в таком ключе наотрез отказался.
— Ну и зря, милостивый государь, — журил полковник, — а ваши — то свиньи совершенно обыкновенны и чахлы, словно солдаты после годовой муштры… в азиатчине. Уж я — то точно знаю азиатскую породу. Плюнь на них, травокурящих, они и рассыплются.
Обиделся Фритьофф, заподозрив Полиектовых свиней в болезнях, которые того и гляди, как вши или тараканы переползут через ограду в его какающий исключительно розами колледж.
— И вы… а чем вы своих кормите, позвольте спросить? Неужто обыкновенной травой и гадостными отрубями? Сплошь ненавижу отруби. Это гниль, позор, научение свиней противоестеству и грязи. Свинюшки, даже не считая деточек, — это само собой должно быть понятным — должны быть розовыми и чистыми всегда. Повторяю по слогам: всег — да! Это в России — матушке так повелось: в грязи, голоде и нищете бедных животных выращивать. Le peuple tromperont par la pratique des barbares sauvages
Михейша от этакой гениально пацифистской панацеи нашёлся не сразу.
— Зато ваши — словно кокотки на конголезском параде, — затянув с ответом, съязвил Михейша, хотя не имел возрастного права на такой сомнительного качества комплимент. — А кормим мы, как и все нормальные… то есть как другие люди. И причём на летнем коллективном выгуле, а не дома. Свинюшкам, пребывая только дома, скучно. Мы за это платим, а людям от этого хорошо. У нас деньги есть, а у кого — то не хватает. Простите, месье Макар. Это их выбор — дедули и бабули. А Ваше предпочтительное право — поступать так, как Вам заблагорассудится. Вы же их по другому любите, нежели неаристократы… И во Франциях мои не бывали. Только в Англиях… Это, правда, островки, но — таки настоящее государство. У них и флот свой…
