— Это верно. Настоящих аристократов теперь не водится… — перебил Михейшин предвыборный, английский спич Макар Дементьевич Фритьофф (он — то француз!), — ну разве что, всё— таки исключая ваших батюшку с матушкой. Хоть они и не дворяне… Ну, и дедов ваших, включая Авдотью Никифоровну. Хотя, от аристократов, пожалуй, у вас только бабка, если я правильно запомнил вашу родословную, и поелику теперь имею право рассуждать. А остальные — папан и маман ваши — просто благородные и грамотные… простите, весьма грамотные, замечательные и забавнейшие — в смысле, извиняюсь ещё раз, интересные — люди. Федот — дед ваш — тоже пригож. Умнющий человек. Деятель, как сейчас говорят. Меценат и миссионер в некоторых смыслах. Хоть и терпит убытки. Не люблю транжиров. Но тут случай особый. Выходит, я его люблю. Так — с, да, выходит по логике?
— Я тоже деда люблю. Можно сказать, обожаю и уважаю, — воодушевился Михейша.
— Je ne vais pas blesser vos commentaires sincères?
— Нет, всё в точку.
— Простите, что неумело выражаюсь, — продолжил Макар. — Ce que j'ai sept portes, tout est dans le jardin
— Да нет, так оно и есть, — подтвердил Михейша, немного вспомнив французский и не вполне уверив себя в точности перевода, смутившись и позавидовав семейке, — специальной такой пословицы для нас вспоминать не надо.
Ему хотелось, чтобы Фритьофф дополнительно отметил и его — Михейшину склонность к наукам и умению правильно, а, главное, вовремя, светски приодеться. Но, видимо, людям не принято говорить в лицо сладкой правды такой высоты.
Про кормление свиней Михейша более того, что уже сказал, ничего не знал, потому отзывчиво, от глубины сердца добавил:
— Отдайте своих мадемуазелей и прочих их женихов на воспитание Николке — Коню. Конечно, если Вам тяжко самому, и Вы не справляетесь. У Вас их сколько? Не меньше пары десятков, так ведь? Или вот, хотя бы проконсультируйтесь у него… Он с пастушьим делом хорошенько знаком.
Ответ Фритьоффа Михейшу поставил в тупик.
А сказал Фритьофф буквально нижеследующее.
— Я, сударь милый мой, этому неотёсанному человеку, пусть он и лучший в мире пастух, своих воспитанников и воспитанниц не отдам ни в какую, — хоть вы меня на бутерброды порежьте. В кого он моих превратит? В пустую скотину? Грязью намажет, заставит найти самую подлую колею и помчит, и попрёт по ней. Не — е–ет. Не годится мне такой коленкор. Я их держу в мундирчиках и кофточках модельной выделки, пусть и по моим не вполне уверенным эскизикам… да ведь вот и матушка ваша поучаствовала в одевании мамзелей и офицериков моих. Вот же какая сердобольная у вас матушка! А вкус, — какой отменный вкус! Вот Ваша фуражечка на Вас… ведь она тоже в её мастерской сделана. И глядите же: она будто бы настоящая форменная фуражечка. Уж я толк в военной форме знаю… Словом, не согласен я, как генерал и воспитатель, выпустить своих в такой высший в кавычках свет. Это вам, мой дорогой Михайло Игоревич, не фунтик конфет распотрошить. Мои свинки другого полёта пташки. Я из них букетиков, цветочков, деликатесов таких, нимфочек готовлю… Фью — у! Ах, что за персики получаются! Поверьте! Да Вы ж сами видели: они почти— что благородные лошадки, Пегасики, разве что без крыльев. Поэтов ращу, интеллигенцию в животном мире, чёрт возьми, а вы мне… — Фритьофф совсем осерчал и погнал без купюр: «Дурдом для идиотов предлагаете при всём моём к вам уважении и… доброжелательности. А засим не премините…»
Ба! Михейше это нокаут. А он хотел только гипотетически посоветовать, а вовсе не обязывать. Нарвался на несусветнейшую резкость.
— Представляете ли, — распаляется Фритьофф, — он их хворостиной сечёт, а ежелив никто не лицезрит, то может и пнуть ни за что. Верьте мне. Я собственными глазами соизволил видеть. А свинья — тварь благороднейшая. Их, к величайшему сожалению, только за отбивные и за сало любят… ну, может, ещё и за щетину и… и сапожки из их кожи крепкие. А они ведь ещё умны, неприхотливы и талантливы. Et en français sera bientôt parler
Михейша не захотел к графинюшке. Рожа у неё просит кирпича. И лягается не свиньёй, а кобылой. Какой, интересно, чум — травой её кормят, чтобы так лягаться?
— Не хотите? Дело ваше.
Фритьофф наклонил голову, и даже шевеление шеей прекратил. Вздёрнулись брови, и упал на глаза шмот волос с темени. Это означало величайшую степень гнева и конец разговора с непутёвым отроком.
