Он и какая — то завывающая, трясущаяся баба стояли у груды мяса с чёрными лохмотьями, застрявшими в перилах.
Тут его, всклокоченного и пахшего гарью, обмазанного чёрной слякотью, сначала ткнули в лицо, потом повалили.
— За что, за что? — кричал невинный свидетель преступления, извиваясь под тяжестью придавившего его жандарма.
— Скоро узнаешь! — отвечали ему, не разбираясь в тонкостях.
— Всем разойтись, а свидетелям остаться, — громко кричал какой — то гражданский крендель в котелке и с тростью.
Михейша, видимо, больше подходил под бомбёра, и слова эти были предназначены не для него.
Время текло быстро. Теперь Михейшу подняли, нагнули, схватили под руки двое дюжих синешинельников. По приказу кренделя отволокли в ближайший околоток. А потом пошло выше по статусу.
***
Усатый офицер с недобро горбатым носом, непонятного чина, с золотыми пуговицами на сером кительке и с куцым аксельбантом по старинке, неожиданно быстро вдруг собрался выпустить запачканного с ног до головы Михейшу. Якобы за недоказанностью сообщничества. Хотя никакого следствия не проводилось.
— Обошлось. Какой же дурак этот офицер. И какой молодец. Мог бы посадить, — наивно думал молодой человек.
Офицер грозил по — школьному: пальчиком тряс. Велел не шкодить и где попало с дамами не гулять. Кто бы ещё знал, где расположены эти гнилые места, чтобы их избегать? На них табличек «Берегись террора!» не ставят.
Отсутствием табличек вовсю пользуются бандиты.
Между делом, состроив товарищески — заговорческий вид и предложив сельтерской воды, сей строгий чин приглашал в негласность и сулил копеечку на извозчика.
И, будто приняв Михейшу за совершенного мальчика — идиота, предлагал денег на мороженое.
Хренов вам, батеньки полиц — мастера! Михейша от этакой подозрительной привилегии вежливо отказался. Морда и особенный клюв полицейского офицера не понравились ему.
Нахрен ему и мороженое: честность, девушки и цветы всяко важнее мороженого, к тому же зажатому нелепыми вафлями.
Следующие — ещё более добрые полицейские — учли то, что был он примерным учеником, подающий надежды в сыскном деле, показания выслушали, очные ставки провели, но в неблагонадёжные списки — на всякий такой инородный случай — включили. Время сейчас такое, что не поймёшь, кто свой, а кто неблагонадёжный. И сомневаешься, не станет ли неблагонадёжный завтра твоим начальником.
Страшно всем! Неопределённость и шатание в стране!
***
Есть у них такая нумерованная и разбухшая тетрадка с закладками чуть ли не на каждой странице. Попахивает чёткой бухгалтерией. Михейша три часа кряду наблюдал психологический намёк. Он не повёлся на открытую страницу, даже когда офицер будто бы ненароком, и будто бы всецело доверяя, выскользнул в дверь.
— Посиди минутку, — сказал, — я сейчас писаря позову. Дела наши будем заканчивать. — И заговорчески сплюснул лицо.
— Здесь скрытый глазок наверняка есть, — подумал Михейша, ни грамма не сомневаясь в догадке.
Его на такой грубой подставке не провести. Не зря учили. Про такую штуку охранки рассказывали аж на первом курсе. У Охоломона Иваныча такого приёма в помине нет. Подсказать что ли? Если не посадят. У Охоломона образование больше военное, нежели специально шпионское. Он таких питерских козырей не знает… Вон в той картинке с императором дырку и спрятали.
Лицо у императора безразличное и усталое. Ему — с дыркой в глазу — и дела нет до несчастного, обливаемого наветами Михейши.
— А ведь ты, мил друг, с бомбардировками — таки знаком, — сказал ему проницательный офицер на прощанье. И хитро, будто лучшему дружку, подмигнул. — За тебя Семёновские господа — учителя поручились. Их благодари. А ты лишнего — то не болтай, слышишь! Сыщик, мать твою! Особенно по кабакам. А ещё более девкам… в постельках, да на чердаках с друганами. Оно знаешь… целее станется. Живи пока смирно. Мордёха у тебя скоромная, а в душе будто амбициев нет… Не петухайся вперёд. Без тебя таких бомбёров навалом. Не суйся, не клюй в их… кружки, мать их имать! Мы их переловим. А ты честь офицерскую — то береги!
— Я штатский! — сказал Михейша.
— Знаем мы таких штатских… В подпольях, блё! Может, ещё вместе придётся работать. Как знать. Ты думай, думай, гражданин, блё… Хотя время… время оно… Ненадёжное оно время, шторм, вихрит… враждебно… Беспорядок! Полный аврал. Слышишь, Михаил, как тебя ещё… И тя поймаем, если нужно станет. Если будет приказ. (От кого приказ?) Не шути так более, не шути!
Михейша побелел. Кто — то из дружков, или семёновские, — а неужто Клавушка? — продал его детские забавы. Да нет, не может такого сделать Клавушка. Офицер упомянул «чердак» неспроста: Михейша действительно ходил по чердакам… В Вильне. А тут Питер. А узнали! Неплохо работают питерские…
