— Вряд ли по таким пустякам кто — то будет тратиться на шпионку. Тем более, тётенька, как оказалось, — знаменитая тётенька. А я сущий пустяк, маленький человек, опущенный в жестянку рыболовецкий червяк. Привада для бандитов. Жертва невероятных обстоятельств.
Достоинство и здоровье будто бы отняли у Михейши. Обстоятельства стали приклеиваться к Михейше, как пиявки к голому, больному, прекрасному дон Кихоту.
Но он всё равно останется человеком! А не постарается, так станет глупым Санчей Пансой, которому всё пофигу, лишь бы его кормили и не лупили бы палками как беспородную скотину.
***
Зловещее, предупредительно — наставительное письмо читали дома сообща и вслух. Руководил процессом зачитывания дед Федот, отняв у Игоря Федотовича право михейшиного отца и руководителя экзекуции. В неумелых защитницах хлюпающая мать. В слушающей публике — бабка и отец.
В открытое окно залетела злая птица Инфаркт и специально, ужасно, незаслуженно двинула отца крылом. Игорь Федотович побелел, дрогнул веками, но не умер — выстоял. Вот те, псица! Заполучи, проклятая! Не на тех напала.
Мать шатнулась, засобиралась прислониться к диванной спинке. Не дослушав сына, побрела. Не дойдя пары шагов, повалилась на доски. Что за чёрт! Неужто во всём виноват честный до произведения обмороков Михейша!
Сглазил! Тётушка Обморок вылетела на звук быстро, как лишняя зола с колосников, высыпала на слабую в испытаниях домашнюю принцессу Ленку. А, оборотившись в гирю с руками, тут же ткнула в Ленкино сердце своим страшно худым вроде прутьев следственной камеры, тяжёлым, зараза, как каторга, казённым, припоминающим шалое Ленкино с Михейшей детство, пальцем.
Процесс отложили на следующий день по причине внезапной болезни более половины суда и всего партера. Казнь, соответственно, встала в очередь. А Михейша всё равно не виноват, и всё тут!
Бабка окружила дочь склянками, внучку обложила мокрыми полотенцами, а сама ночью всплакнула. И несколько раз, неизвестно для чего, поднималась и опускалась по лестнице.
Найдя Библию, нервно драла страницы. Неистово чертыхалась и крестилась вслед. Чуть ли не впервые по — серьёзному шептала и вникала в первые строки генеральной молитвы, открывшейся ей теперь совсем по — новому.
Пока Бог принимал решение, время лечило.
Полураздавленным пауком проплелась ночь.
В небесах застряло высшее прощение.
И настало холоднее киселя утро.
Ленку не разбудили. Ленка летала за Михейшиным прощением в облаке тяжёлых грёз, путалась с адресами.
Завтракали, пили, шмыгали носами молча. После чего вновь собрались в Кабинете продолжать «Дело о Михейшином проступке». Где дело? Где проступок? Михейша плывёт, рассекая туман только что отлитой болванкой головы.
— Миша, родной, сюда иди! — шепчет мать и подталкивает сына в направлении к кабинету. — Всё будет хорошо. Я знаю, ты не виноват.
Звери дверного портала хищно улыбались. Ужасный Слон приподнял хобот — фуйшуй выше, готовясь опустить его на невинную Михейшину голову по приказу назначенного ректором прокурора — родственника.
Дед на чтении, дослушивании и при опросе обвиняемого фыркал в ноль выбритую (за ночь) бородёшку. — Хрень, хрень! Что за… полная белиберда. И это наше…
То ли смеялся он ночной парикмахерской, то ли гримасничал случаю, то ли сердился через смех, непонятно: публика была в ужасе от дедова поведения. Дед в гневе страшен и непоколебим в решениях. И скор на руку. Памятник! Чугун!
Но в итоге, — честь и хвала, вот же дед, вот же чёрт! Заглавная буква в слове… Да что там в слове — в предложении, в книге, в Библии! Да вообще в алфавите! Буквица, чёрт задери! С золотом и завитушками… Что важнее — алфавит или Библия? Алфавит, пожалуй, старее, то бишь первее будет… Тут Михейша немного запутался.
— Уж не в мире ли он главный? А ведь смог бы! — втихаря рассуждает себе Михейша. — Сидит себе и посиживает в деревне, скромно сидит, не высовывается. Школкой руководит, учениками, а на самом — то деле… Ого — го! Длинные у деда руки, будто щупальца. А башка! Бож ты мой! Втихушку правит себе, а никто даже не знает. Вот даже «Ф.Ш.» у него есть. А
***
…Словом, рассудил дед на семейном военсовете по полнейшей и абсолютной честности.
И наплевать в этот раз деду было на всех святых. Над ним сиял личный нимб. Да плевал он на этот херов нимб! С мансарды.
***
Михейша отбился от наказания, и не только благодаря честным серо — голубым глазам и признанию — за отсутствием вещдоков и состава преступления — абсолютной невиновности.
