Было дело. Не преступление. Так, ради баловства голубей гоняли в чердаках. Голод ещё… порции… о, порции стали крохотными… И ели пресными в супах… за отсутствием соли. И кричали с крыши здравицы императору… Он не виновен: всё это демократы. Бывало их там, как правило, человек по десять — по полвзвода — некормленых, муштрованных юношей в служебных кальсонах и домашних тапочках от мам и добросердых тётенек.
***
Петербург — город махонький. Отсюда совпадение: съёмная кватирка Клавушки — ровно напротив участка, где первоначально допрашивали подозреваемых в бомбизме.
И, слава богу, что Михейша этого не знал. Не то насторожил бы офицера, и Клавке бы тоже досталось! А окна и её, и в кабинете горбоносого закрыты шторами: ну будто специально!
Клавка в это время была уже у Лидии. Она страдала, уткнувшись в подушку. И не знала о ком больше думать: о Михаиле, или о бедных, покинутых отцом Лемкаусом детях.
***
В околотках Михейша куковал двое суток. В казарме, ставшей почти родной, отстирался. Перед друзьями особенно отчитываться не стал. Ждал развязки с хмурым лицом. Клевал кашу и не доедал боготворимых, невесть откуда взявшихся в столовке телячьих котлет.
С тучным генералом экс — ректором Михейша свиделся двумя днями позже. Он стоял навытяжку и дрожал с непривычки. Как жеребёнок перед арапником. Как пьяница перед недоступным стопарём на кабачной выкладке.
Вот это уже важно.
Вот это хорошее начало практики!
Чудо, что за прелестная практика!
И такое оживительное, возбуждающее знакомство с Главным!
И опять ему припомнили озорные взрывы с сестринским участием в милейшей деревне.
Уж не Фритьофф ли расстарался за безопасность Отчизны?
Михейша плюётся, когда всё это дерьмо вспоминает.
Писарь с офицером — наставником сообща выдумали максимально ласковый в такой ситуации донос. Согласовали с ректором. Ректор добавил поправки «специально для родителей». В канцеляриях приспособили сургучи. По самой полной форме, со всех сторон на верёвочках висят.
Михейша, изрядно грустя, вёз домой это судьбоносное письмо с кучей подписей и с двумя печатями от разных присутственных мест. Пишут так: «Лично Игорю Федотовичу Полиевктову!»
Бог мой, вот же изощрённая инквизиция какая!
И, Мать святая Богородица! он согласился расписаться в честной его передаче родителю.
— Пусть напишет ответ, что письмо получил и отнёсся ответственно.
— Слушаюсь! Непременно! Я могу ехать?
— Разумеется. Вперёд! Документы возьмёшь в канцелярии. И не шути по дороге! Всё понял?
***
Михейша не лишён деревенских правил и дедово — отцовых наставлений по поводу чести и держания слова. Но способен он и оступиться, забыв о правилах в самый неподходящий момент.
— Всё равно, проверят, — небезосновательно думал он, постукивая пальцем по сургучам и разглядывая конверт на просвет солнца. Сидел он первоначально в плацкарте поезда.
— Нет, не видно ничего.
***
Часть пути — ближе к родине — проходила по обычной грунтовой дороге, покрытой снегом и накатанной санями. И опять его посетила мысль: заглянуть в казённый конверт.
— А если всё — таки осторожно поломать… как бы случайно? Будто выпало под колесо брички…
— Что в нём? — спросила его солидная женщина с вуалью на лице, «зачикавшая» Михейшу с письмом на временной остановке почти — что в лесу: «мамзели налево, господа направо».
— Ничего особенного. Похвальная грамота, — соврал Михейша, даже бровью не поведя. И сунул конверт обратно, за пазуху штатского пальто.
— Вы, молодой человек, случайно не в Нью — Джорск ли спешите?
Михейша насторожился.
— А что?
— Вы мне лицом Федота Ивановича Полиевктова напоминаете.
— Это дед мой! Вы тоже туда едете?
— Да, милок. Дела у меня там. Но не к твоему деду. Я к Вёдрову Селифанию еду. За картинами. Знаете такого?
— Слышал, — отнекивался Михейша, не желая сболтнуть лишнего: с него уже довольно!
— Это ваш художественный герой, честное слово. Талантище! Вся подпольная Москва и весь художественный Амстердам про него говорят.
— Вы уверены?
— Хм! Молодой человек! Что за нелепое подозрение! Выбирайте слова перед дамой.
— Извините.
***
Спасибо случайной попутчице! От последствий дурного искушения спасла обыкновенная… а, впрочем, может и не обыкновенная… мещанка. Причём, знающая его деда. Богатая, судя по одежде. Или делает вид. Картины покупает в глуши. Могла бы в Париже, в Питере, в любименьком Амстердамчике своём приобретать. Чем уж интересно, её деревенский Селифан стал лучше Брейгелей? На вид Селифан неотёсанней некуда, и причёска у него не китайский шиньон, а под глиняный горшок.
***
— Деда, а ты случайно не знаешь такую Варвару Тимофеевну?
Засмеялся дед:
— Отчего ж! Кто ж её не знает! Вся Сибирь к ней в гости ездит. Только тебе, внук, этого пока не велено знать. Мал ещё.
Играло выращенное учителями следовательское чувство всеобщей подозрительности: «Не подосланная ли тётенька Варвара Тимофеевна?» И тут же успокаивал себя:
