«А если вдруг это детородно — животная жидкость, называемая по — медицински σπερμα? В Китае это лекарство — для внутриорального употребления. Определяется иероглифом «Цзин»45 — «тождество сексуальной и психической энергии», или «Шен» — «жизнь». На бутылочке имеется иероглиф, но он настолько мелок, сколь и неразборчив. Но это не имеет значения. У нас и то и это даже зазорно придумать! Непорядок! Не пристало ту слоновью σπερμα в баночки дислоцировать, поелику пользительностью, как, к примеру, маралье снадобье из пантов, тут не пахнет. Если это склянка, то назначение отверстия с проистекаемой жидкостью понятно. Если это слон, то отверстие расположено, каким бы это не казалось странным, расположено на конце хобота. Но хобота, больше смахивающего на загнутый фαλλός со всеми прилагающимися к этому самому фαλλόςу привилегиями.
Не излишне заметить, что по другому половому признаку, который обычно у слонов находится меж задних лап, и по которому пол животного можно было определить наверняка, пол животного не определить.
Не видно там ничего, ибо ноги такой толщины, что все четыре слиплись в серёдке в один столп…»
Охоломон Иваныч тут задумался надолго, так как тонкостей китайского и, тем более, даосского эроса он не знал. Единственно, в чём он был уверен, так это в том, что эротические преуспеяния китайцев значительно грандиозней и полезней, чем Великая Стена. — Надо бы у Благодарихи детали испросить, — подумал он, — это её специализация. А не скажет, так можно будет в Таёжный Притон наведаться: там, — говорят знатоки этого дела, — искусство спальни у них замешано на Конфуции. — И совсем шальная мысль:
— А не навестить ли этот храм любви с Михейшей? Этот плут молод, но зато сможет на русский все их фокусы перевести. А не понравится, так… Так можно этих молельщиц в каталажку определить… Время сейчас такое тёмное, шальное, что… Под такой эмалированный замираж можно отбезобразить всё!
Чин Чина увлекла эта наиприятнейшая тема, вынырнувшая из такого простого рисунка Селифания и подробного, словоблудо — научного Михейшиного описания. Тему самосовершенствования в эросе он оставил «на потом» и вернулся к тексту.
«…У старика тонкие, костлявые пальцы, — пишет далее Михейша, — большой палец правой руки старичок сей засунул себе в рот. То ли он сосёт его с голоду, то ли с досады. То ли намекает на непотребство уже произошедшее, или будущее.
Другая его рука свесилась до пола.
Старичок практически сполз с кровати и лежит на её крайней грани.
Четыре полоски обозначают рёбра, как у распятого Христа.
Ага, старичок, поди ж ты, — голый, совсем голый.
Не наверняка, однако, но сильно подозревается, что именно так и обстоит: намёка на шкаф с нижней или какой другой одеждой в картинке этой нет. На Христе хоть была тряпица, и то благородным девицам бывало стыдно. А тут такое!
