В общем, стояли на посту, чтоб ни один супостат не проник в родимое Пригорье. Конечно, дорогу замело в обе стороны, и каждому было ясно, что никакой супостат в глухую метель перевал штурмовать не полезет. Но это никого не волновало. Приказано охранять – будем охранять. Днем и ночью.
В метель костер не палили, зато стучали в било ради заблудившихся путников.
Свободные от дежурства, почистивши двор, рубились на палашах или стреляли из арбалетов. Здешний старший, Фома, не любил, чтобы слонялись без дела. Был он немного похож на господина Рада, только постарше, явно из простых, и лицо изуродовано гораздо хуже.
Обр покорно делал что велят. Давали ложку – ел, совали лопату – чистил снег, вручали палаш – бился. Оставляли в покое – забивался за печку, под тулуп, будто в нору.
Наверх, на башни его не посылали, да он и не рвался. Хватало и того, что видно с крепостного двора. Ровный замкнутый круг серых стен. Над ними – иззубренный круг снежных вершин. Белые горы. Век бы их не видеть! Не спасли никого Лебединые девы. Даже белое перышко не помогло.
Стены были очень старые, хоть и недавно починенные. А казарма посреди двора новая, из свежих бревен. Здешние ей страшно гордились и растолковали Обру, хоть он ни о чем и не спрашивал, что два года подряд у всех проходящих туда-обратно купцов пошлину брали не деньгами, а бревнами и тесом. Привратная крепость запирала перевал. Обойти ее было невозможно, так что на постройку собрали довольно быстро. Сейчас казарма стояла почти пустая, два десятка стражников жили в одной большой горнице, берегли топливо. Да у старшего, у Фомы, была отдельная каморка.
Летом народу тут сидело побольше. Стерегли границу от горных разбойников, от Угорских степняков, да и князю Донату не особо верили.
Зимой же, пока дороги закрыты, держали малый отряд. Для порядка. Если, скажем, полезут пластуны на снегоступах или еще какая неведомая напасть грянет с сурового севера. Тогда велено было подать сигнал черным дымом, для чего были припасены промасленные тряпки, и ждать подкрепления. Отчего все так уверены, что дым увидят и подкрепление явится, Обр не интересовался. Это их дела.
Но никто посреди зимы в Пригорье не рвался. Не было таких дураков. Поэтому в крепости жили тихо. Обр скоро догадался, что сюда присылали всяких хворых-пораненных, вроде как на отдых. Солдат спит, а служба идет.
Были тут и старые бойцы вроде Фомы, и пара сильно битых жизнью мужиков из таких далеких краев, что Хорт и разговор-то их с трудом понимал. И пяток тощих новобранцев, которых, как младших, все гоняли и в хвост и в гриву. Те, в свой черед, попытались гонять Обра. Он не спорил. Ему было все равно: хоть снег для кухни топить, хоть нужник чистить. Но отчего-то за него вступился Фома. Новобранцы присмирели и грязную работу стали делить по-честному.
Вообще народ тут был незлобивый, спокойный. Хоть и солдаты, а ничего, терпеть можно. Да и одежда у них была другая. Красных камзолов никто, ясное дело, не носил. Кирасы с гербом у них были синие, плащи синие, да и надевали они их редко, если только Фома для подъема духа решал проверить выправку и заняться строем.
Потекло привычное Обру житье без баб и прочих глупостей, как в Укрывище, только не напивались до потери сознания, не дрались, не резались, да и черные слова говорили редко, с опаской, будто боялись чего. Так оно и шло.
Напрасно Фома беспокоился. Подобранный на дороге парень оказался тихим, слегка туповатым и медлительным, но припадков никаких более не устраивал и зимовать у Ворот Вьюги никак не мешал. Мело в эту зиму со страшной силой. Не то что дорогу – крепостные ворота завалило до половины. Фома поскреб в затылке, решил, что это непорядок, и отправил всех отгребать снег. Пыхтели, кряхтели, вырыли перед воротами яму глубиной по пояс, шириной саженей десять. Вырезали в снегу ступеньки и бросили это дело. Не чистить же всю дорогу до самых Столбцов.
Обру при виде этих снежных куч сделалось совсем паршиво. Где-то там, под всеми этими снегами Нюська. Лежит как живая. «Вот придет весна, – угрюмо размышлял он, притаившись в любимом углу под тулупом, – все таять начнет. Обнажится дорога. Потекут с гор потоки. Вот тогда я ее и найду. Хоть схороню как положено. Где-нибудь тут, на горе. Крест сложу из камней. Высокий. Чтоб все видели».
От таких дум ему снова хотелось выть, но он держался. И так уже опозорился перед всеми. Когда становилось совсем невмоготу, зажимал себе рот, грыз руку. Что он станет делать, сложив крест, Хорт не знал. То ли вернуться в Повенец, князю на расправу, то ли спуститься в теплое Пригорье, жить-поживать, добра наживать. Тьфу! Пакость какая!
