На тысяча двести пятнадцатом шаге ветер налетел с бешеной силой, снег поволокло по дороге плотной завесой. Оберон не удержался, рухнул на колени. И, должно быть, потерял сознание, потому что из снежного вихря прямо перед ним вырвался белобрысый и длинноногий прекрасный князь, вымечтанный жених. Длинные волосы разметало в стороны, за спиной бьется по ветру, закрывает полнеба громадный белый плащ.
– Песья кровь! – прорычал сказочный красавец. – Так я и знал! – Вырвал из ослабевших Обровых рук Нюську и исчез в метели, будто и не было его никогда.
Обр упал лицом в снег, да так и остался. Куда теперь идти? Зачем? Ради чего? Нет и не было никакой Нюськи. И дороги не было, и огня. Только пуды снега над головой. Мало ли что может померещиться погребенному заживо. Скорей бы уж помереть, а то холодно. И больно очень. Да еще всякие белобрысые перед смертью являются. Но оказалось, что белобрысые – это еще не самое плохое.
Над головой отчетливо затопали тяжелые сапоги, мелким дребезгом отозвалась солдатская амуниция.
– Где он?
– Песья кровь! Не видно ни шиша.
– Ага! Вот тут, слева. Слева, слева заходи!
– Берите его, мужики.
На плечо легла твердая солдатская лапа.
– Эй, парень, сам пойдешь или как?
– Никуда я с вами не пойду, – упрямо пробубнил Обр, не желая сдаваться даже в предсмертном бреду, и добавил пару любимых Маркушкиных выражений.
– О, ругается! Значит, живой.
– Петро, снимай полушубок.
– Сам снимай. Недалеко же. Мы его так донесем. За руки за ноги.
– Смотрите, не покалечьте! Вам смехи, а мне отвечать.
– Да ладно, он уж и так весь покалеченный. Хуже не будет.
Сбоку квадратные кирпичи, отделенные друг от друга светлыми полосками глины. Печка. Сверху грязные, прокопченные доски полатей. Пахнет густо: сырой шерстью, мужским потом и гречневой кашей. Помещение вроде острога в Малых Солях, но побольше. Пол затоптан мокрыми солдатскими сапогами. Никаких таинственных огней и лунного света. Зато перед глазами маячат бородатые ухмыляющиеся рожи.
– Это где? – спросил Обр, едва ворочая языком.
Мужики в солдатских кирасах[49], толпившиеся над ним, переглянулись.
– Врата Вьюги, – пояснил самый старший, с жуткими шрамами через всю морду.
– Чего?
– По-вашему Журавлиные Ворота, – засмеялся другой, поживее и помоложе, – от вас к нам вьюги-метели, а от нас к вам – птицы весенние.
– А, – прошептал Хорт, – Загорье.
– Это по-вашему Загорье. По-нашему Пригорье будет. Все у вас не как у людей.
– Заткнись, Тимоха! Кончай языком махать.
Третий мужик сунулся с кружкой, краем ловко разжал челюсти. Обр ощутил во рту жгучий вкус браги. Похоже, все настоящее. Не мерещится. Значит, вытащили его. Нашли, откопали и вытащили. А Нюська… Нюська-то где?
– Помогите! – выговорил он. Получилось даже громко, все услыхали.
– Да помогли уже, – хмыкнул старший. – Лежи, не дергайся!
– Там человек.
– Где?
– Там. Под лавиной. Я не один был.
– Под лавиной? – протянул один из солдат. – Ну это… гхм… это теперь до весны.
Обр не понял. Видел только, что помогать никто не торопится.
– Там девочка.
– Какая такая девочка?
– Маленькая. Глаза серые.
– Девочка, говоришь? – склонился над ним старший. – Так она… того… Она, небось, уже там.
Оберон проследил за толстым пальцем старшего, указывавшего на закопченный потолок, и внезапно все понял: и про весну, и про Нюську, и про небесный Ирий-сад далеко над грязным потолком и холодной зимней землей.
Фома Стреляный был человек многоопытный, всякого повидал, но и то малость напугался. Тощий помороженный отрок, найденный на дороге, успел неслабо вмазать и Петру, и Никите, и самому Фоме. Ну прям как взбесился парень. Рвался наружу, бился и выл, в кровь расшиб о дубовую дверь и лоб, и руки, до хрипоты звал какую-то Нюську. Водой облили – не помогло. Пришлось связать. Сунули в угол за печку, накрыли старым тулупом. Хотели рот заткнуть, да пожалели. Как бы не задохся. Спать, конечно, никому не пришлось. Утих он лишь к утру, да и то потому, что кричать уже не мог, сорвал голос. В конце концов не то чтоб упокоился, но впал в полузабытье и только вздрагивал, как от ударов. «Что ж это будет? – уныло размышлял Фома. – Эк его разбирает. А с чего – непонятно. Вот еще навязалась забота. Ведь теперь зимовать вместе. А как с таким зимовать?»
Обр лежал, вдыхая овчинную темноту, и думал, что вот Нюськи нет и больше не будет, а он все-таки шевелится, дышит, и голова болит, и есть хочется. Сутки ведь не емши.
Кормили в Привратной крепости не худо, но как-то скучно. Баб здесь не было, а из двадцати мужиков, отбывавших зимнюю смену на северной границе, не нашлось ни одного любителя кашеварить. Еду варили в двух здоровенных горшках. Один раз и на целый день. Так весь день и ели. Кашу так кашу, горох так горох. С утра поевши, тянулись по делам. Сменять сторожей на башнях, чистить от снега двор, таскать дрова наверх, где на надвратной башне по ночам полагалось разжигать огонь.
