Господин Стомах, начальник порта, высшая военная власть, был на ножах с властью штатской, городским старшиной, господином Барухом, и только рад был поприжать Харлама, коему городской старшина покровительствовал. Правда, особенно больших доходов не было и не предвиделось, потому что Семен старался держать цену хоть грошиком ниже, чем в Харламовых лавках, но кривоугорские, косоугорские, усть-соньские, усть-польские не роптали. Лишь бы избавиться от чужака Харлама, раз и навсегда выжить из Городища. Упрямый Харлам, конечно, сопротивлялся.
То и дело возле подъемников возникали драки, ражие Харламовы молодцы пытались если не отобрать, то хоть попортить чужую рыбку. Портить подъемники они все же опасались. Начальник порта, в ведении которого находились эти скрипучие механизмы, был личностью грозной и вооруженных людей в своем распоряжении имел достаточно.
Однажды и Хорта, пока он, втихую отлынивая от работы, слонялся по торгу, загнали в угол. Хотели поквитаться как с главным зачинщиком. Конечно, и старый знакомец, владелец кованых сапог, оказался тут. Пришлось бы совсем плохо, если бы не Жила с товарищами. Вовремя подоспели. Обр-Лекса отделался парой кровоподтеков, расшиб руку да минут пять провалялся без сознания. Ко всему этому он отнесся с полным спокойствием. Сам виноват – сам подставился.
Тихо и мирно миновало две-три недели. Вернулись темные ночи, и звезды стали показываться настоящие, яркие. Монотонная работа то у весла, то с сетью надоела Обру хуже горькой редьки. Кожа и волосы просолились так, что никакая баня не помогала, руки, и без того не шибко нежные, покраснели, покрылись жесткой мозольной коркой. Он понял, что долго отсиживаться здесь не сможет. Дотянет до следующей весны и уйдет.
Одно хорошо. Кормят-то хоть не досыта, да каждый день. Прятаться, убегать, пробираться тайком тоже незачем. Сроду последыш Свена так не жил. От сытости и покоя ему даже начали сниться девки. То Верка, то пышная Дунька Коряга, то Шатунова Настена, то вовсе какие-то незнакомые.
Снов этих Обр не любил. Было после них тяжко и муторно. Поэтому, когда ни с того ни с сего привиделась Нюська, он просто обиделся.
В артельном сарае море всегда шумело в самое ухо и умудрялось просачиваться даже в сны. Дурочка шла по песку, по самой кромке прибоя. Босые ноги ступали по белой пене. Глаза у глупой девчонки были плотно зажмурены. По ветру развевалась белая рубашка, тонкая, как у Верки, с прозрачными кружевными прошвами. Лучше совсем без ничего, чем в такой рубашке. Вот дурочка! Додумалась расхаживать в таком непотребном виде.
Сам Хорт стоял на ее пути и не мог никуда двинуться. Отяжелевшие ноги не слушались, вязли в сыром песке.
Нюська подошла, остановилась совсем близко, обняла за плечи тонкими слабыми руками, распахнула серые глаза и прошептала: «Проснись!»
Обр не удержался, сгреб ее в охапку, притиснул как можно крепче.
– Проснись! – повторила Нюська и выдернула его из мягкого солнечного полдня в сыроватый ночной мрак артельного сарая.
Она и вправду была тут, трясла за плечи, тянула вверх. Обр тут же выпустил ее и рухнул обратно, на свое не шибко мягкое, но нагретое ложе.
– Ты?! – невнятно со сна пробормотал он. – Ты че тут делаешь? Щас день или ночь?
– Ночь, но…
– Совсем рехнулась. Приперлась сама, да еще ночью! А если видел кто?
– Ты же мне позволил, – шепотом возразила Нюська, – ну, если надо будет. Вот я и пришла. А там… там…
– Чего там?
Дурочка без слов ухватила его за руку и потянула к полуоткрытой двери.
– Вот.
Обр глянул и захлебнулся холодным ночным воздухом. Прямо напротив сарая, довольно близко от берега покачивалась, закрывая низкие звезды, черная тень чужого судна. «Коч, – сообразил он, – здоровенный, многовесельный. На таком к нашим причалам не подойдешь, глубины не хватит».
Зато неподалеку в песок уткнулись носы двух хороших, приемистых лодок. К лодкам по берегу неторопливо спускались пятеро. Тащили что-то длинное и, как видно, тяжелое. Что, в темноте и не разберешь, но Хорт догадался, и ему стало совсем худо. Не иначе большой невод – главная ценность Севериновой артели, как раз нынче вечером тщательно развешанный для просушки. Тот самый, на который всем миром семь лет копили и потому берегли как зеницу ока.
Справа, на причале у лодок, тоже копошились какие-то тени. На дальнем, уходящем в море конце причала вспыхнула яркая точка. Погасла и снова вспыхнула, будто кто-то баловался с кресалом[21].
– Прах гнилой! – вырвалось у Обра.
– Тебя кто-нибудь видел? – едва шевеля губами, прошептал он.
– Нет. Я кустами, кустами, по тропиночке.
– Ага. Так вот, давай как пришла. Кустами, кустами, по тропиночке, бегом к часовне, и в набат. Поняла?
Нюська пискнула в ответ что-то, но он прислушиваться не стал, быстро выпихнул ее из сарая, толкнул в кусты за углом, а сам схватил первое, что попалось под руку среди стоявших у двери поломанных весел, жердин и палок, и рванул вниз, к причалу.
