«Так, – с расстановкой подумал Обр, – добро наше портите». И, кривясь от боли в обожженных руках, поспешно принялся собирать клочки дотлевавшей на причале пакли. С каких пор добро здешних смердов стало для него своим, он не знал, но ярость, сунувшая ему в руки багор и погнавшая спасать лодки, всколыхнулась снова. Всепоглощающая ледяная ярость неукротимых Хортов. Отодрав от подола рубахи кривой узкий лоскут, он прикрутил паклю к своему единственному болту. Прижимая к груди арбалет, как любимого ребенка, неуверенно выпрямился. Неловко наложил болт, подул как следует, чтоб разгорелось получше. Далеко не полетит, но нам далеко и не надо.
Скрипнул винт, лязгнула тетива. Болт ушел, описав в темноте огненную дугу, и бессильно, на самом излете ткнулся в приспущенный парус по-прежнему темного чужого коча.
«Вреда особого не наделаю, но, может, хоть на голову кому-нибудь свалится», – злорадно подумал Обр. Однако канаты на коче были, видно, просмолены на совесть. Черный парус внезапно подернулся алой каймой. В минуту и рея, и мачта до самого верха оказались охвачены пламенем. Хорт вытянулся в полный рост, чтоб получше видеть. Давненько он так не радовался.
С левого борта мелькнула синеватая вспышка, донесся громкий треск. Парень понял, что вставать в полный рост все же не стоило, но поздно. Левое бедро полоснуло горячей болью. Нога подломилась. Он упал, и вовремя. Теперь с горящего коча палили почем зря. Сам дурак! Мог бы догадаться, что у них и пищали[22] есть.
Обр не стал озираться, доискиваясь, в кого стреляют и зачем, а просто соскользнул с причала ногами вперед в ледяную воду. Оказалось, не очень глубоко. Стоять нельзя, но дно совсем близко. Он оттолкнулся, вынырнул и, цепляясь снизу за скользкие доски, втянулся под причал, в самую густую тень. Прямо над головой громко стукнуло. В волосы набилась труха и гнилые щепки. В образовавшуюся щель просочился красноватый лучик, отсвет пожара. Ну, если им нравится палить по пустому причалу, пусть развлекаются. Самому Хорту развлекаться было недосуг. Раненую ногу тут же свело судорогой. Вода стиснула тело жгучими ледяными обручами. Он сцепил зубы и, то хватаясь за склизкие доски и сваи, то вплавь, то отталкиваясь от твердого песчаного дна, двинулся к берегу. Под пальцами скользила мокрая просоленная гниль, хрустели ракушки, обрывалась волосистая тина.
Ну, больно, ну, холодно, ну, темно. Но терпеть можно. Целую минуту можно вытерпеть. И две. И три. На третьей минуте Обр уткнулся лицом в сапог. Сапог вместе со своим мертвым владельцем плавал под причалом. Владельца Хорт не узнал, поскольку тот лежал в воде лицом вниз, а вот сапог узнал сразу. Новый, солдатский, с блестящей даже в темноте подковкой, с окованным мыском, которым так ловко бить под чужие ребра. Он равнодушно отпихнул труп, мешавший двигаться дальше, мельком пожалел о добротных сапогах, которые нельзя снять прямо сейчас, и только потом задумался: выходило, неведомые ночные враги – люди Харлама. По крайней мере, один из них.
Дыхание перехватывало, двигаться становилось все труднее, но Обр упрямо цеплялся за доски над головой, отворачивал лицо от рвущейся в приоткрытый рот черной воды. Главное, темно. Худо, когда идешь, а конца не видно. Причал-то не три версты тянется. Он споткнулся, упал, захлебываясь, но колени уперлись в плотный песок.
Тихонько постанывая, Хорт выполз, вытянул себя на берег, трясясь в жестоком ознобе, привалился к ближайшей свае. Из-под дощатого настила благоразумно вылезать не стал. Из раны, закрывшейся было в холодной воде, снова точилась кровь. Левой ноге было горячо, зато остальное тело стыло, дрожало и отказывалось служить такому тупому и нерачительному хозяину.
Обр глядел на простоволосые бабьи тени, метавшиеся с ведрами вокруг горящего сарая, и завидовал самой жестокой завистью. Им-то, небось, не холодно. Ишь, носятся, дуры. Не потушат, конечно. А вот на коче с пожаром справились. Спихнули в воду горящие обломки мачты. Ничего, хоть малость, да поквитался.
В этот миг на коче полыхнуло так ярко, что осветился весь ближний берег, заполненный расхристанными фигурами, сцепившимися в жестокой драке. Хорт зажмурился с непривычки, а когда открыл глаза, коч пылал высоким костром и по волнам к нему тянулась, трепетала на воде широкая золотая дорожка.
Он знал, отчего бывают такие штуки. Надо же, какой этот Харлам богатый. Порох. Много пороха. Хранили прямо на палубе, потому обошлось без взрыва, но зато пожар получился знатный. Было хорошо видно, как черные человеческие фигурки сигают за борт, спасаясь от пламени.
Над головой по причалу протопали чьи-то ноги. Утопающих спасать кинулись. Дурачье деревенское. Сам Обр этих спасать бы не стал. Рядом кто-то завопил, нещадно ругаясь. Его вязали аж втроем, приговаривая при этом: «Ишь, чего удумали, по ночам грабить! Мы те пограбим, пограбим… Так, что родная мать не узнает».
