Грохнуло так, что рука дрогнула и крючок вонзился в ладонь. Колокол таможни, которому надлежало степенно возвещать о прибытии кораблей, грохотал так, что стены дрожали. Выругавшись, дежурный с мясом выдрал проклятый крючок из заскорузлой ладони и бросился вон. С лежанки скатился его оглушенный напарник, которому привиделось, будто его положили на наковальню и лупят по голове тяжелым молотом.
На причале творилось незнамо что. Колокол терзал незнакомый полувзрослый парень, грязный и оборванный, будто только что выбрался из печной трубы. Второй парень стоял, опираясь на плечи двух девок, таких замурзанных и взъерошенных, будто ими и вправду трубы чистили. Был он бледный, как рыбье брюхо, на лице пузыри свежих ожогов, порванные штаны в крови.
– Чего, пожар, что ли?
– Нет, – тихо сказал раненый парень, – не пожар. Война.
Одна из девок, та, что повыше, на вид покрепче, немедленно завыла таким тонким и звонким голосом, что зачесалось не только в ушах, но и в носу. Понять ничего было нельзя, кроме слов «Ой, лихо, ой, лишенько!».
– Отведи нас к господину Стомаху, – попросил раненый.
– Тихо! – гаркнул дежурный, зажав уши. – Тихо!
– Я господин Стомах. Что здесь происходит?
Дежурный попытался встать по стойке смирно, не отнимая рук от ушей.
Господина Стомаха Хорт раньше видал только издали. Крепкий мужик, подтянутый. Наверняка из бывших моряков, костистый и жесткий. Одни говорили, что он из простых, из рыбацкой деревни, другие твердили, что, напротив, происхождения самого благородного, но в одном все были согласны: с городским старшиной он на ножах.
Обр тихонько дернул Верку за подол. Но Верка и без приказа бухнулась в ноги и, обнимая сапоги господина Стомаха, завыла с новой силой: «Ой, беда-беда, разорение!» Платок сполз с головы, рубаха – с плеча. Сплошная красота. Как раз то, что надо.
– Тихо! – в свою очередь гаркнул господин Стомах.
Родька с Веркой дрогнули и онемели. Дежурный облегченно вздохнул. Тогда Обр-Лекса незаметно подтолкнул Нюську. Это было его последнее оружие. Страшной убойной силы.
Дурочка, вздохнув так глубоко, что приподнялись под рубашкой острые плечики, выступила вперед, возвела на господина Стомаха серые очи.
– Из Кривых Угоров мы, – сказала она тонким голосом. – Напали на нас, дяденька. Ночью напали. Жгут и грабят. И Косые Угоры тоже горят. Мы с моря дым видели. Наши мужики отбиваются как могут, только у тех пищали.
Обр послушал-послушал ее мягко журчащий жалобный рассказ, успокоился, сел, а потом и прилег на причал. Все шло как по маслу. Суровый начальник порта при виде Нюськи слегка размяк, прочь не гнал, слушал внимательно. Такую разве прогонишь.
Язык у дурочки подвешен хорошо, начальства она по глупости не боится, и даже врать ей не придется, потому что о том, кто напал, почему и зачем, она знать не знает. Со слов Нюськи выходило, что кривоугорские мужики отнюдь не преступники, но герои, мужественно защищавшие родное княжество от неведомого врага, скорее всего свеев. Свеев тут, по правде говоря, уже лет двадцать не видели, но память осталась.
Начальник порта все понял, как требовалось. Он и вправду оказался не промах. Не успела Нюська закончить свою печальную повесть, а все уже бегали как наскипидаренные. В пять минут от причала отвалили две боевые лодьи и быстро двинулись на северо-запад. В крепости играли тревогу. Над маяком поднялся столб дыма – дневной тревожный сигнал для всей округи. В общем, шуму вышло много.
Впрочем, Хорт был уверен, что господин Стомах не очень огорчится, обнаружив вместо вторгшихся свеев дохлого Харлама и его сотоварищей. Хорошая плюха городскому старшине, господину Баруху. Надо же, лучшего друга-приятеля поймали на грабеже и поджогах. Так что, ежели городская стража в Кривые Угоры заявится, ее там встретят как надо.
Лежать на причале было хорошо. Главное, шевелиться не нужно. Солнышко светит, доски теплые. Обр смотрел на небо, на летучие облака, на взбудораженных тревогой чаек и, кажется, снова ненадолго забылся.
Доску он не видел уже больше недели. Накопились дела, которые можно было решить только лично. Но все фигуры стояли на верных, точно просчитанных позициях, и партия, которую он вел очень давно, тихая битва за полную власть над душой и разумом князя, а значит, и над этой несчастной страной должна была кончиться победой. Личной славы и почестей он не хотел, но власть, настоящая власть была нужна ему, ибо он и только он, один среди жестокого тупого быдла, знал, как распорядиться ею наилучшим образом, к вящей славе княжества и благополучию того самого быдла, которое, как непослушное дитя, постоянно требовало вразумления.
