– Не заявится, – скривился Северин, расчесал пальцами бороду, стараясь избавиться от налипшей сажи, заплывшим глазом покосился в сторону откоса, – вон он лежит, Харлам-то.
Хорт приподнялся, отчего все снова начало вертеться и раскачиваться, и увидел на песке неподвижную спину, облепленную мокрой рыбацкой робой. К робе прилипли длинные светлые волосы. На откинутой вбок мертвой руке тускло блестели кольца. И манжетка из-под грубого рукава торчала белая. К тонкому кружеву пристал мокрый песок.
– Он что, из благородных?
– Вроде того. Из самой столицы прибыл. Сынок чей-то незаконный, я так думаю. Признавать его не желали, а к месту все ж таки пристроить хотели. Городской старшина под его дудку плясал не только потому, что в долю вошел. Вот погодите, нагрянут стражники, так мы еще и виноваты окажемся.
Мужики завздыхали, глухо забурчали, соглашаясь. Обр тоже кивнул. Ему все было ясно.
– Как виноваты?! – вскинулся Родька. – Они же напали! Ночью! Фому до смерти убили!
– Кто первый начал да кто напал, разбирать не будут, – подвел черту Северин, – надо идти добро прятать.
– Кочи до времени увести за косу, – согласились мужики, – да и людям бы в лес пока.
– Как бы всю жизнь по лесам прятаться не пришлось, – добавил подошедший Мокша.
– А ты и рад, Шатун беспутный!
Один за другим мужики стали подниматься, потянулись за Северином.
– Слышь, Лекса, встать-то можешь? – засуетился Родька. – Давай-ка я тебя домой отведу.
– Не, рано домой, – сказал Обр-Лекса, ощупывая, просохли ли разложенные на камнях очага штаны. – Ты Нюську нынче ночью не видел?
– Видел, вроде. С бабами пожар тушила.
– Найди ее.
– Зачем?
– Надо. Ты же не хочешь по лесам всю жизнь прятаться? И вот чего, Верку тоже зови.
– Что, обеих? Одной тебе, значит, мало? Верка-то, она того, ревнивая. Она твоей Нюське последние волосенки повыдергает.
– Зато она, небось, голосить умеет.
– Гы! Еще как умеет. А на че?
Хорт поглядел на Родьку, подивился про себя. Надо же, живет на свете такое дурачье. Нога болит, голова трещит, каждую жилу ломит, а тут изволь все разжевать, по полочкам разложить, так, чтоб деревенский дуботолк понял.
– Отец твой все верно говорил. Виноватыми вас сделать – раз плюнуть. Мужиков в тюрьму, деревню разорят. Так что надо нам шевелиться, пока городские обо всем не пронюхали.
– Да чего надо-то?
– Верку приведи. И Нюську.
Легкая лодочка бежала ходко. Уже часа через три показались маяк и стена Городища на высоком утесе, почти касавшаяся розовой паутины утренних облаков. Обр так и не понял, чью лодку они стянули. Впрочем, ему было не привыкать.
Гребли по очереди Родька, Верка и Нюська. Обр-Лекса тоже было взялся за весла, но руки и плечи сразу пробило нестерпимой болью, аж слезы из глаз. Не раз еще аукнется этот багор. Повязка на ноге тоже украсилась свежим кровавым пятном, так что к веслам он больше не прикасался. Сидел, развалясь, на дне лодки и втолковывал Родьке и глупым девкам, что говорить и что делать. После пятого повтора, наверное, дошло до всех, даже до Нюськи, на которую Обр возлагал особые надежды.
Гребли молча, торопливо, на пределе сил. Пока шли мимо Косых Угоров, вдоволь налюбовались на дымное облако, окутавшее весь берег. Целы ли дома, за дымом видно не было. Лишь маячили в море обугленные подпоры. Все, что осталось от трех косоугорских причалов.
Нюська, когда ей сунули весла, запыхалась очень быстро, и ее снова сменила Верка, приговаривая: «Брысь отсюда, клуша ленивая, не умеешь, так и не берись». Дурочка не спорила. Молча устроилась на носу рядом с Хортом и попыталась незаметно, кончиками пальцев, дотронуться до его руки.
– Тебе очень больно?
Обр только плечом повел. Больно – не больно, надо терпеть. Он знал: перетерпеть можно все. Ну, почти все.
– Повезло нам, что ты в сарае ночевать любишь, – сказал Родька, глядя на дым над Косыми Угорами. – Пулю словил, когда в набат ударил? Круто ж тебе пришлось. Я видел, там возле била[23] весь угол в щепы разбит и стрела торчит. Вот такенная.
Обр представил себе Нюську, лежащую на сухой чахлой травке с «вот такенной» стрелой в груди, да так живо, что сам нашел и стиснул ее руку. Должно быть, крепко стиснул. Девчонка дернулась и охнула.
Верка, которая гребла, как настоящая рыбачка, ровно и сильно, зыркнула на них через плечо.
Солнце выбралось на небо, поднялся ветерок. Родька поставил парус, и лодка побежала еще быстрее, так что в порт Городища они влетели легкой чайкой и мимо остроносых боевых лодий, мимо широких и приемистых торговых понеслись прямиком к таможенному причалу.
Портовый дежурный задумчиво перебирал удочки, проверял леску на прочность, прилаживал крючки. Никаких прибытий-отбытий сегодня не ожидается. Досмотров не предвидится. Погода на диво хороша. Целый день можно будет просидеть с удочкой на причале или поодаль на широких плоских камнях. Солдат спит, а служба идет.
Вам!!!
