– Под вечер тетенька ушла к Щипачам, крестницу проведать, а я у окна вышивала, торопилась заказ кончить. Тут он и зашел. Без спросу. Ты, говорит, не бойся меня, я, говорит, с бабами добрый. А сам ко мне. А я от него, к печке. А на печке, на загнетке, квашня подходила. Ну, я ее и спихнула, – Нюська шмыгнула носом, – прямо ему на голову.
– Случайно, небось, спихнула?
– Не, – расстроено прошептала дурочка, – нарочно.
– Вот и умница! – похвалил Обр, а сам представил, что именно следует сделать с этим добрым Федором – что-то много добрых людей на одну Нюськину голову. – Зуб даю, сговорился он с твоей теткой. Продала она тебя.
– Нет, что ты, она не могла.
– Еще как могла. Дальше что было?
– Не знаю. Он завыл, а я убежала. В овраге в бузине спряталась. Дождалась, пока стемнеет хорошенько, и к тебе. А там эти… Что же теперь будет?
За дверью затопали. Нюську легким перышком унесло в дальний угол. Присела на лежанку у холодной печи, сжалась там, будто и нет ее вовсе. «Да что ж это такое, – уныло подумал Хорт, – ни ей, ни мне нигде места нет».
– Вот, – сказала раскрасневшаяся, улыбающаяся Верка, – рубец дали. С кашей.
Эта своим местом в мире была премного довольна.
Обр принял широкую миску, поставил на колени, укрытые серым сукном одеяла, принялся жевать, хотя и подозревал, что его потчуют объедками, собранными со всей казармы. Но мясо есть мясо. К несчастью, есть совсем расхотелось. Пока болтал с дурочкой, будто полегчало, а теперь слабость и боль набросились с новой силой. Болела не столько нога, сколько спина плечи, руки. Да уж, последним дураком надо быть, чтобы крутить тяжелым багром как шестом. Тоже мне, нашелся Еруслан Лазаревич. Братья бы засмеяли.
– Сами доешьте, – вернул он Верке ополовиненную миску и вытянулся на своем роскошном ложе. Впрочем, на деле это была солдатская койка с тюфяком-сенником и подушкой, набитой шерстью. Здесь, в зимней караулке для пушкарей, стояло пять таких коек. Обра-Лексу с девицами сунули сюда, потому что летом помещение пустовало. Летними ночами пушкарям полагалось бдеть наверху, прямо у пушек.
Комковатая подушка и колкий тюфяк не помешали Хорту проспать с вечера до полудня. Смутно помнилось, будто ночью он проснулся от собственного крика. Болело так, что привычный кошмар про острог в Малых Солях приобрел дополнительные подробности. Ко всему прочему добавился усатый палач с кнутом и пытки на дыбе. Но потом – во сне ли, наяву ли – пришла Нюська, и все уладилось. Палач сгинул, стены раздвинулись, закачалась под звездами утлая лодка. Обр сгреб девчонку в охапку, прижал к себе, чтобы дурочка не замерзла, и мирно странствовал по Злому морю, пока дверь не грохнула так, что гул пошел по всей пустой караулке.
В дверной проем ввалилась целая толпа. Двое солдат, затем господин начальник порта лично, при нем писарь и еще какой-то – не то охранник, не то оруженосец. Сзади, за красными мундирами маячила борода старосты Северина.
Господин Стомах мотнул головой, и Верку, притулившуюся у Обра в ногах, вымело в коридор. Обр-Лекса медленно сел и понял, что ему сильно полегчало. Болело, конечно, но со вчерашним не сравнить. Все верно. Хорты – живучая порода.
– Не вставай, – милостиво позволил господин Стомах. Обр вставать и не собирался. Еще чего не хватало! Он только уселся поудобнее, оперся затылком о жесткую спинку кровати.
– Дверь там прикройте, – распорядился господин Стомах. Дверь закрылась, помирающая от любопытства Верка и хмурый Северин остались с той стороны. – Так-с, – вздохнул господин Стомах и опустился на табурет, почтительно поставленный у кровати. – Давай, рассказывай, как все было.
– Ну, че тут рассказывать, – начал Обр, исподволь разглядывая высокое начальство. Ясное дело, настоящий хозяин моря. Всеми ветрами битый, всеми волнами тертый. Такие в Большие Соли попадали нечасто.
– Правду, – посоветовал тертый и битый господин Стомах.
«Ага, – подумал Хорт, – щас. Разбежался».
– Ну, проснулся я. Живот схватило. Пошел до ветру. Гляжу, невод наш тащат. На причале с огнем балуются. Ну, я кустами, кустами до била, что у часовни висит. Грохнул в било. Те давай стрелять. Наши прибежали. Увидели, что сарай занялся и лодки горят? – на берег кинулись. Ну и я вместе с ними. Сгоряча и не заметил, что меня подстрелили.
– Мда, – сказал господин Стомах, глядя на Обра-Лексу стылыми серыми глазами, – а кто они?
– Кто?
– Напал кто? – терпеливо повторил Стомах. В голове у него вертелась любимая фраза Хорта про тупую деревенщину, но он был человек опытный, самообладание по пустякам терять не привык. – Ты их хорошо разглядел? Кто это был?
– Свей. Кто ж еще-то? А рассказать толком ничего не могу. Темно было. Все дрались. Только я понял – не отбиться нашим, потому что у тех пищали. Ну, собрал кого мог. Родьку Северинова… Ну и девок. Гребут-то они не хуже парней. Ну, поплыли за помощью. Пока плыли – видели над Косыми Угорами дым до неба.
Обр устало прикрыл глаза. Он почти не притворялся. Слабость накатывала волнами, снова хотелось в сон, в тихо качающуюся лодку.
