Во второй раз не только пропустили, но еще и монетку кинули, приказали принести пива. Седьмой сын Свена унижение стерпел молча, монетку поднял, приказ смиренно выполнил, прохладный тяжелый кувшин принес. И с тех пор перестал беспокоиться. Ходил туда-сюда как хотел и глаза чужого за собой больше не чувствовал. Да и все в казарме привыкли к тому, что кухонная девчонка со своим хромым кавалером всякий день отправляются за провизией.
За воротами лежала широкая улица, до того пыльная, аж в носу свербело. С одной стороны глухая кирпичная стена казармы, с другой – крепостная стена. Взгроможденные друг на друга сизые валуны.
В пыли отпечатывались босые Нюськины ножки, тянулся прерывистый след Обровой клюки. Упиралась улица в гудящий торг, выходила к скрипучим колесам подъемников, к помостам, по которым вечно катали бочки, тягали крючьями короба и рогожные тюки.
Обр старался идти между Нюськой и корявыми, блестящими от пота крючниками: еще заденут ненароком или скажут чего. На базаре он вручал ей корзину и шел в корчму, самую захудалую, где обычно останавливались мужики из нищих окрестных деревень. Называлось заведение просто и без затей «Ось и колесо». Для скотины имелись все удобства: тут тебе и стойла, и кормушки, и водопойная колода. Людям же полагалось ночевать на сеновале или прямо на дворе, на телеге, либо под телегой, смотря по погоде.
Хорт скромно усаживался поближе к двери, спрашивал пива. Гадость эту, горькую и вонючую, он терпеть не мог с тех самых пор, как пьяный Герман с криком «Пусть привыкает!» сунул его, восьмилетнего, головой в едва початый жбан. Нахлебался тогда вдоволь. На всю жизнь хватит.
Одно хорошо: кружки в этом «Колесе» большие, стало быть, сидеть можно долго. Обр и сидел, цедил по глоточку горькую отраву, в разговоры ни с кем не вступал, никого ни о чем не расспрашивал, только смотрел и слушал, кто когда приехал, чем торгует, когда собирается восвояси. Здесь его обычно и находила Нюська.
Хорт расплачивался, забирал у девчонки корзину, и тем же порядком они возвращались назад. При этом Обр старательно хромал, тяжело опираясь на палку. Вид имел, спасибо Нюське, скромный и ухоженный, всякому начальству, попадавшемуся навстречу, почтительно кланялся. Была бы шапка, и шапку ломал бы. Но шапки у него, к счастью, не было, так что от этого унижения он был избавлен.
Как-то раз нарвался на самого господина Стомаха, с брезгливой миной прохаживающегося по двору казармы. Тот поглядел внимательно, поманил пальцем. Хорт с трудом сдержался, чтобы не дернуть сразу в отрытые ворота. Кивнул смиренно и, бросив посреди двора перепуганную дурочку, поплелся следом за высоким начальством. Начальство направилось прямиком в Глазастую башню, в личный кабинет.
Стены тут были, как и везде в казармах, беленые. Шесть узких окон смотрели на север, на море, еще шесть – на юг, так что на всем лежали тонкие полосы света и тени. От этого, наверное, круглая комната показалась Обру большой прочной клеткой. Вещей было мало, будто хозяин не жил тут, а так, остановился перед дальней дорогой. Конторка[24] с кучей небрежно скрученных свитков, высокий поставец[25], чуть не до дыр просиженное складное кресло. На костылях, безжалостно вколоченных в стену, пара хороших кожаных плащей и два палаша. Один – в истертых ножнах, другой – страсть какой красивый: ножны – черный бархат в серебре, рукоять – фигурная. Но Хорт сразу понял – в бою от него толку не будет.
Господин Стомах уселся в кресло, кивнул Обру-Лексе на табурет у двери.
– Сядь. В ногах правды нет.
Хорт опустился на самый краешек, якобы от робости. И клюку из рук не выпустил. Нутром чуял, что того гляди придется драться и убегать.
– Как рана?
– Хорошо, только болит все время.
Нога его не так уж и мучила, но пусть лучше думают, что он калека беспомощный. Так спокойнее.
– Ваши-то хоть отблагодарили тебя?
– За что?
– За то, что тревогу поднял, деревню спас.
– Ага. Отблагодарили. А как же.
Господин Стомах прищурился. Парень говорил спокойно, смиренно глядел в пол, но чудился в его словах некий яд. Не любят его, видно, в деревне. Ясное дело, чужак.
– Как насчет службы, не передумал?
– Смотря какая служба, – осторожно ответил Обр.
– Ко мне на «Крыло бури» пойдешь? Харчи казенные, плащ, сапоги, куртка кожаная – все от казны. Да еще жалованье.
– Не, я не могу. Я домой пробираться буду.
– Да что у тебя дома-то?
– Родня.
– Ты ж говорил, что сирота.
Обр-Лекса стиснул пальцы на нагревшемся в руках дереве, но сказал тихо, рассудительно:
– Это я здесь сирота. А дома по мне, небось, все глаза выплакали. Да и наплавался я уже. Пока тонул, таких страхов навидался, что на море это проклятое даже глядеть не хочу.
– Бывает, – пробормотал господин Стомах, – тогда, может, при казарме остаться хочешь? В деревне много не заработаешь.
Он и сам не знал, почему привязался к парню, почему так уж необходимо не упускать его из виду. Ну не хочет служить – и не надо. Не в подземелье же его запирать.
