Тут же возникло чувство, что именно это и следует сделать. Самое правильное решение. Да еще и к стене приковать, чтоб уж наверняка. Начальник порта незаметно поежился. Так поступать с покалеченным, ни в чем не повинным мальчишкой он, конечно, не собирался.
– Премного благодарен, – сказал Хорт, не отводя взгляда от сложенных на клюке рук.
Господин Стомах посмотрел на него пристально. Ну не верилось ему в это смирение. Глаза прячет, голову опустил, лицо волосами завешено. О чем думает, не разберешь, но напряжен, как снасти под ветром. Аж звенит.
– Грамотный?
– Нет, – благоразумно соврал Обр, – мне бы попроще чего. При кухне там или на посылках. Подкоплю деньжат, дождусь корабля в нашу сторону – и домой.
– Можно и при кухне. Подживет нога – в истопники тебя определю.
– Премного вам благодарен, – повторил Хорт. До того от этих слов было во рту противно, будто червивое яблоко надкусил.
– Что морщишься?
– Да вот, нога.
– Ну, иди, нянчи свою ногу. Чтоб ко дню суда был как огурчик.
Обр неловко поднялся, поклонился как можно глубже и скользнул за дверь.
Господин Стомах посидел немного, пересчитал полосы света и тени на белой стене. Точь-в-точь прутья клетки. Дотянулся до поставца, извлек прохладный кувшин с высоким горлом и почерневший от времени серебряный стаканчик. Налил пальца на три, кувшин поставил на пол, чтоб был под рукой.
Стомах, Стомах, морской ястреб, кто сунул тебя в проклятую клетку? Тебе бы флотом командовать на восточных рубежах, где зреет война, или рваться на север сквозь льды и туманы, отыскивая легендарную Рассветную Землю. А ты засел здесь, разбираешь мелкие дрязги, подписываешь счета за солдатские сапоги. Два года моря не видел.
Прославленный капитан поднял кувшин и снова налил ровно на три пальца. Напиваться среди бела дня он не собирался.
Дней через пять Обр, как обычно, посиживал в «Оси и колесе», дожидался Нюську. Сквозь открытую дверь доносился шум торга, ровное гудение, время от времени прерываемое гулким грохотом или громкими воплями. Внезапно заорали особенно сильно. Торг притих, а потом поднялся такой галдеж, что иные посетители встали из-за стола поглядеть, что там стряслось. Даже мальчишка, поивший на дворе коней, подтянулся поближе, не выпуская из рук полной бадьи. Хорту тоже стало любопытно. Он лениво поднялся, вышел на свет, под сверкающее над человеческой суетой яркосинее небо. За плотно сомкнутыми спинами зевак ничего не было видно, но голос доносился отчетливо, наверняка женский, но зычный на зависть любому мужскому.
– Ты что ж это творишь, что ж ты делаешь?! Солидный человек ей честь оказал, посватался, как к путной, а она, вишь, кобенится. По казармам отирается, деревню позорит! Я ее, мокрохвостую, приютила, поила-кормила, а она с разбойником снюхалась.
Обр, повесив клюку на локоть, начал проталкиваться сквозь толпу, пока не споткнулся о бадейку конюшенного мальчишки, наслаждавшегося каждым мигом занятного происшествия. На затоптанном пятачке, куда сходились рыбный, скобяной и хлебный ряды, возвышалась тетка Костылиха. Ухватила Нюську за узкие плечи и явно вознамерилась волочь куда-то – не то на суд и расправу, не то немедленно венчаться с солидным соседом.
– А ну, пошла, пошла! Я те поупираюсь. Скажи спасибо, что Федор наш с придурью, тебя и такую взять согласен!
Хорт тяжко вздохнул, подхватил лошадиную бадью и, шагнув вперед, с удовольствием выплеснул мутноватую водичку с плавающими в ней соломинками в раскрасневшуюся физиономию Костылихи. Бадья была почти полной, так что тетка вымокла с головы до ног да и нахлебалась порядочно.
Обр не стал дожидаться, пока она прокашляется. Живо подхватил корзину, крепко взял девчонку за руку и повел прочь.
– Ой, убили! – взвыла позади Костылиха. – Ой, да что ж это делается! Говорила я, разбойник, так он разбойник и есть!
Хорт, не оборачиваясь, твердой рукой вел Нюську через гудящий торг. Но спокойно уйти им, конечно, не дали.
– Бесстыжая! – визгливый женский голос.
– Гулящая! – отозвались радостным басом с другой стороны.
– Собака подзаборная! – прямо над ухом завопил какой-то мальчишка.
Другой выскочил и запрыгал перед ними спиной вперед, строя рожи и делая всякие жесты. Обр сильно надеялся, что дурочка ничего такого не понимает. Поймать бы гаденыша и отодрать зауши. Но тогда точно придется драться со всем торгом.
Под ноги шлепнулся раскисший гнилой огурец. Второй размазался о плечо. Хорт стиснул зубы, обнял Нюську и пошел быстрее.
В спину больно врезалось что-то твердое. Должно быть, кислым яблоком кинули. По щеке мазнула тухлая рыбья голова. Обр навис над девчонкой, прикрыл распахнутой курткой, как курица цыпленка. Почти бегом они вырвались на пыльную улицу при казармах. К счастью, за ними никто не последовал. Лишь стайка грязноватых мальчишек продолжала забегать сбоку, кривляясь и размахивая руками. Убедившись, что развеселая рыночная толпа осталась далеко позади, Хорт улучил момент, разобрался с ними быстро и без всякой жалости. Клюка-то была под рукой.
