Этим «сущим ослом» его то и дело награждала бабка, когда, следуя за нею к пустырю, он замирал как вкопанный: чтобы, дождавшись ее – с поджатыми губами – кивка, подобрать с земли мятую жестянку с цветной наклейкой; или веточку, которую кто-то отломил и бросил; или потерянную неизвестно кем и когда пуговицу – и пока не нагнулся и не подобрал, держал очередное сокровище в поле зрения (или, как он это называл, «при себе»).
Бабка глядела в другую сторону, делая вид, что не замечает, – но потом, когда они подходили к дому, у самой парадной, тыча пальцем в урну, отдавала приказ: «Всё сюда». Эту урну он люто ненавидел, но делать нечего: бросал. Однако не «всё», а утаивая по мелочи (в рукаве, за голенищем валенка, в глубоком кармане), воображая себя узником фашистского концлагеря – игра, в которой бабке отводилась незавидная роль охранника; цель игры: обмануть, пронести утаенное в барак (как «наши» в телевизоре, пока дураки-фашисты хлопали ушами). Если бабка забывала ощупать его карманы, пошуровать за голенищами или пошарить под рукавами – победа оставалась за ним. Теперь сокровища надо было спрятать: сунуть под матрас, или на дно коробки с игрушками, или запихнуть в дальний ящик письменного стола, огромного, занявшего чуть не половину комнаты, покрытого шершавой, неприятной на ощупь зеленой тканью, которую мать называет сукном, – короче, туда, где они пребывали в безопасности. Бабка у него в комнате не убирала, она нигде не убирала, только в своей: вооружившись сухими тряпками, стирала пыль со всех видимых поверхностей, включая толстые тяжелые рамы – оправы старинных портретов; заберется, кряхтя, на стул, дотянется и трет.
Что касается матери, ее он ни капли не боялся с того самого раза, когда, перестилая его кровать и сунув руку под матрас, она наткнулась на тайник с пуговицами, и тут он
Своей подобранной с земли коллекцией, состоящей из пронесенных мимо бабкиных ощупываний и проверок сокровищ, он любовался втайне – улучив момент, когда бабка утыкалась в телевизор, а мать что-то там делала в кухне или в ванной, – и крайне осторожно, только бы не выдать себя, не стукнуть и не скрипнуть. Нарочно оставлял дверь приоткрытой, чтобы не проворонить, услышать их шаги. Потом, налюбовавшись всласть, перепрятывал: из-под матраса – в коробку, из коробки – в темные глубины стола.
Но лишь теперь, увидев странные, разложенные на рваных клеенках предметы, он осознал, до чего же убоги и жалки его домашние сокровища. И понял, что, отдавая строгий приказ «Всё сюда», бабка была права (она, старая ведьма, всегда и во всем права).
От вещей, собранных у подножия СКК, исходило что-то необычайно сильное. Как радиация. Будто их подобрали на каком-то огромном пустыре (ближайшая аналогия, пришедшая в голову много позже, – Чернобыль) или на далекой, пустынной, пронизанной жесткой солнечной энергией планете, куда летали те самые советские герои-космонавты (не то живые, не то из книжек), про которых рассказывает мать.
Еще не отдавая себе отчета, какие здесь открываются сияющие, космические перспективы, он ощутил острое желание всё себе присвоить. Стать их единовластным владельцем и повелителем. Название игры пришло потом – а пока он смотрел туда, где вместе с понятными пуговицами (в неисчислимом, глаза разбегаются, количестве) жались друг к дружке белые эмалированные кастрюли – с темными, если подойти и заглянуть внутрь, донцами (словно прежние хозяева не уследили за сказочной – про волшебный горшочек – кашей, а она, вместо того чтобы хлынуть через край, возьми да и пригори); горки разноцветных катушек; разномастные фарфоровые статуэтки (особенно его изумил мальчик в белой рубашке с красной тряпочкой на шее, который, надув щеки, играет на дудочке; оказалось, что не просто мальчик, а юный пионер, а дудочка не дудочка, а пионерский горн); плюшевые медведи, почему-то сплошь рыжеватые; девчоночьи куклы, все как одна растрепанные – на их свалявшиеся волосы было больно смотреть; тарелки, сиротливые блюдца, разлученные со своими подружками – чашками; вилки-ложки-ножи; кожаные очешники – среди них точь-в-точь такой же, как у бабки; полукруглые, как у них на даче, замки с тяжелыми гроздьями ключей…
Мать тянула его за руку, под своды круглого здания – но он, сущий осёл, стоял. Пока она, махнув рукой, не сдалась и заговорила вместо них, немых. Растягивая по своему обыкновению слова, мать словно читала ему вслух советскую сказку: почем эта фетровая шляпа? А ригельный замок? А вышитый подзор? – и по влажному туману, застилающему ее глаза, он уже понимал, что дело идет не о покупке, а о том, чтобы назвать эти вещи их правильными, настоящими именами (так, как они назывались там, на пустынной, миллионы лет назад исчезнувшей планете, откуда все эти вещи доставлены на Землю); их названия он запоминал мгновенно и намертво – тем самым словно присваивая себе.
