Тем более что зима выдалась относительно теплой и малоснежной, не сравнить с прошлыми зимами, когда рваная поземка мела начиная с ноября, а в декабре валило так, будто небесная канцелярия, забросив за горизонт огромное, величиной с петербургское небо сито, сквозь которое в иные зимы сеет мелкие, как белые комарики, снежинки, выгнала из заоблачного гаража колонну грузовиков – чтобы они, набивая полные кузова снега, опрокидывали их на город. Из этих снежных толщ вырастали плотные ледяные глыбы – не справиться ни уборочной технике, ни тем более гастарбайтерам, выполняющим всю тяжелую работу за изнеженных жизнью горожан. Узкие тропки, проложенные в снегу; электрические провода, опасно провисшие и обросшие стекловидной коркой; двухметровые сосульки, превращающие любой фасад в подобие сталактитовой пещеры, – не удивительно, что в те прежние годы весеннее таяние снегов больше походило на стихийное бедствие, нежели на обычное природное явление петербургской весны.
Нынешняя весна никаких бедствий не сулила – к середине апреля горожане окончательно уверились, что на сей раз все обойдется пылью и ветрами, к которым мы, мелькающие на перекрестках здешних улиц, давным-давно притерпелись, научившись пореже вдыхать и почаще выдыхать.
Уже вовсю зеленела на чужих подоконниках помидорно-огуречная рассада в пластиковых стаканчиках; уже в метро среди вязаных шапок и ушанок замелькали непокрытые головы – а решение Анниного финансового вопроса все еще откладывалось. На неопределенное время.
Антон Ефимович пропадал по командировкам. То летал на какой-то дальневосточный форум, то в Париж на срочную деловую встречу.
Анна терпеливо ждала, убеждая себя, что никуда он не денется, вернется и подпишет. Для него эта злосчастная сумма – как капля в море; об этом она думала каждое утро, когда стирала пыль с его письменного стола, а заодно и с фотографии – семейной, с женой и дочерью на фоне загородного дома. Глядя на их дом – трехэтажный, кирпичный, за высоким, под два метра, забором, – Анна недоумевала: зачем такой огромный? Одной уборки – начнешь в понедельник, дай бог закончишь к выходным…
Для нее, конечно, не капля. Но дело, она думала, не во мне, а в том, что, оказав ей материальную помощь, этот алчный человек, который только и делал, что всю жизнь ловчил и хапал, множил то, что с собой не заберешь (вот и батюшка в церкви говорил: в гробу карманов нет, какое богатство собрал у себя в душе, с тем и в землю ляжешь), – совершит в кои-то веки бескорыстный поступок и, может статься, еще поблагодарит Анну за ее более чем скромную просьбу; вспомнит, как она стояла перед ним, – когда сам, в надежде на искупление, будет стоять перед вратами в Царствие Небесное. Узкими, как щелочка приотворенной двери.
Осознание благодетельной миссии, на первых порах робкое, повышало в Анне то, что Светлана называла самооценкой, которую каждый человек, а тем более женщина, обязан повышать.
Однажды, пробуя на Анне новый консилер – средство, маскирующее недостатки и неровности кожи, Светлана упомянула о каких-то специальных сайтах, где женщины, не желающие прозябать в одиночестве, размещают свои фотки и личные данные и куда с той же самой целью заходят одинокие мужчины, объяснив, что это нисколько не опасно, а наоборот, круто: негодных кандидатов можно отсеивать заранее, да и встречи ни к чему не обязывают.
Но, заронив мысль, ни на чем не настаивала: решение, мол, за вами.
– Если надумаете – скажете. А я тáк вас опишу!
И когда Анна, из чистого любопытства, поинтересовалась, как именно Светлана ее опишет, охотно пояснила, что личные качества – ну, там доброта, домовитость, умение вкусно готовить – при прочих равных, конечно, важно, но главный упор следует делать на жилищные условия.
– Вы не представляете, какой по нынешним временам это огромный плюс!
После того вечера, когда Светлана поделилась своей семейной тайной, они так крепко подружились, что Анна позабыла все, что раньше ее царапало: и нехороший вопрос про платье; и подозрительное восхищение, которое выказала Светлана, осмотрев их огромную квартиру, – но от столь откровенного, чтобы не сказать, циничного объяснения хилый росточек любопытства, едва проклюнувшись, скукожился.
Но тут вмешалась мать: на другое утро, когда Анна из лучших, понятно, побуждений попыталась передвинуть телевизор так, чтобы мамочке лишний раз не вставать, а смотреть лёжа, та раздраженно каркнула: «Тебе-то что за дело! Как хочу, так и смотрю», – и Анна почувствовала, как этот робкий, едва живой росток тянется к солнцу – не тому, искусственному, которым светят сомнительные сайты, а простому, человеческому; и, поливая его из колодца обид (все последние годы он только углублялся), вырастила ядовитый цветок сомнений: может быть, тот, кого она назначила своей судьбой, охранник Петр Федорыч, и думать о ней забыл. «А я? Заперлась в четырех стенах, как девица в темнице, – сижу и жду».
