Напомнив о себе невнятным, не пойми-разбери криком, мать затихла и больше не вмешивалась – будто предоставила дочери право пожить по-своему, совершать ошибки, даже непоправимые. Пользуясь этим правом – ползая по полу, прикладывая одну вещь к другой, – Анна подобрала и сложила несколько смелых комбинаций: синюю кофту к сиреневому бархатному платью (уж и не вспомнить, она ли это платье покупала); зеленую, в крупный горох блузку – к длинной, чуть ли не до щиколоток темно-фиолетовой юбке или к плащу, так ни разу и не надеванному, который купила втридорога у какой-то тетки – кстати сказать, по настоянию той же Натальи, на все лады его расхваливавшей, – эта тетка приносила к ним в школу разные импортные вещицы, чтобы продать, как в те годы говорили, с рук.
Весь остаток ночи, перетекающей в желтовато-хмурое утро (как густое постное масло из бутылки), Анна, открывая глаза и вздрагивая, видела мреющие в полутьме образы своего счастливого прошлого – которое она, строго говоря, не прожила.
Наутро, переделав домашние дела, она решилась и позвонила Светлане…
Тут, восходя по лестнице событий, мы перепрыгиваем через несколько ступенек сразу: выбор подходящей фотографии (разумеется, той, где Анна красива неброской русской красотой); составление текста; наконец, промежуточный отбор – этот этап Светлана назвала самым важным: чтобы, как она выразилась, слить бесперспективных, тех, кто откровенно зарится на жилплощадь; когда Анна робко предложила: «Может, не упоминать про квартиру?» – Светлана, срезав ее встречным вопросом: «Про что же тогда упоминать?» – так на нее зыркнула, что Анне расхотелось возражать.
Хлопоты по организации череды проверочных встреч (сама Анна называет их свиданиями) Светлана взяла на себя.
– До выхода на пенсию я служил внештатным сотрудником в заводской многотиражке. – Пожилой претендент на ее руку и сердце заметно волнуется. Хвастаясь своими жизненными достижениями, он обтирает лоб носовым платком. Мнет платок в руках.
Кивая из вежливости, Анна исподтишка его рассматривает: лысоватый, чуточку квадратный череп, глубокие залысины – где-то она читала, что у мужчин такие образуются от большого ума.
Между тем претендент на ее сердце замолкает. Видимо, решив, что пора поинтересоваться и ее жизнью, выяснить, чем она, его будущая супруга, как говорится, живет и дышит.
– А вы, как я понял из вашего объявления, учительствуете? Так сказать, сеете разумное, доброе, вечное… Надеюсь, не военное дело?
С его стороны это, разумеется, шутка, ирония – но ставящая Анну в неловкое положение. Анна колеблется: признаться, что она давно не учительствует? Или умолчать – тем самым начиная семейную жизнь со лжи?
Не найдя достойного ответа, она переводит стрелки разговора на упомянутую многотиражку.
– Вы сказали, многотиражка…
– Да, я сказал многотиражка. – Собеседник делает шумный глоток, обтирает лоб и смотрит на Анну испытующе.
В иных, не таких волнительных обстоятельствах Анна наверняка бы нашлась: спросила бы, как эта газета называлась? С какой периодичностью выходила: раз в неделю или чаще? Сколько было сотрудников? Какие темы освещались: общероссийские или местные?.. Чтобы задать содержательный вопрос, надо собраться с мыслями, сосредоточиться. Мешает платок, которым ее неприятный собеседник поминутно вытирает лоб; глядя на платок, Анна думает: «Ну почему, почему он такой… несвежий?»
Этим утром, когда Анна под присмотром младшей подруги накладывала грим, ей представлялось, что все будет иначе: она войдет в огромное необозримое – дальше и выше горизонта – море. И вновь почувствует себя девой Европой. Пожилой дядька, с которым она ведет натужную беседу, меньше всего похож на бога-быка. Анна глубоко разочарована – она не находит ничего лучшего, кроме как спросить:
– А многотиражка… большое помещение? – будто ищет не мужа, а работу по своей нынешней специальности. В подобных обстоятельствах размер помещения играет важную, чтобы не сказать, решающую роль.
– Ну это как посмотреть… По крайней мере, не маленькое. – И пока он, входя в ненужные подробности, рассказывает, сколько комнат занимала редакция его многотиражной газеты, Анна чувствует себя так, будто перемыла не только полы во всех этих не то трех, не то четырех комнатах, но вдобавок еще и окна, подернутые жирной уличной грязью…
В отличие от первого, жених номер два сосредоточен на возвышенном. Заказав для них обоих самый дешевый американо, он, сверля Анну узкими («Монгол он, что ли?») глазами, рассуждает о крутых поворотах истории, о каком-то, бог знает, русском мире:
– Мы – свидетели возрождения, переживаем трудное, но счастливое и, чего уж греха таить, долгожданное время. Россия отвечает на вызовы современности. Возвращается назад, на прежние позиции, с которых она сошла после краха СССР… – Сверлит и сверлит.
Явственно слыша зудящий звук, Анна переживает странное чувство: будто перед ней не живой человек, а кривое зеркало, из которого на нее смотрит отец Павлика, ее несостоявшийся муж.
