Так, размышляя обо всем об этом изо дня в день, – а вернее будет сказать, дыша его едким ароматом, – Анна втайне от Светланы завела новую привычку: не бежать сломя голову с работы, а гулять по весенним улицам с темно-синим подарочным пакетом – ловя на себе заинтересованные взгляды людей.
Увы! Ежедневная, за исключением выходных и праздничных дней, ловитва приносила пустые сети – в них не запутывалась даже самая невзрачная птичка вроде обтерханного мужичка, с которым Анна столкнулась лицом к лицу, выходя из парикмахерской, – а ведь мог, она думала, проявить уважение, хотя бы дверь мне придержать.
Как-то раз, проходя мимо памятного кафе, где когда-то познакомилась с будущим отцом Павлика, она, задумавшись о своем, едва не наткнулась на женщину, одетую в зеленый китайский пуховик, точь-в-точь как у нее. И, глядя ей вслед, как в зеркало, осознала свою ошибку: надо было не платье покупать, а пальто. А еще лучше – плащ. Демисезонный, со съемной ватиновой подстежкой, чтобы на все случаи жизни: не только на выход, но и на каждый день.
И так этой мыслью увлеклась, что решила всерьез поговорить с сыном: если есть такая возможность – пускай поможет; не мальчик, чтобы сидеть у нее на шее, тянуть из матери жизненные соки…
Разговор вышел нехорошим, а главное – закончился ничем. И виноват в этом Павлик, вывернул так, будто бы она его душит, и притом в такой момент, когда решается что-то важное, чуть ли не судьба. «Да, я обещал! – Сын кривился лицом. – И что?! Можно подумать, я отказываюсь!» А когда она попыталась возразить, мол, обещаниями сыта не будешь, вскочил и замахнулся, слава богу, не на нее, а на компьютер, – и так по нему ударил… Что-то вспыхнуло и побежало черно-белыми точками – мелкими, как мурашки, которые Анна (не ожидавшая такого скандального поворота), чувствовала на коже, когда, хлопнув дверью напоследок, шла к себе.
Этот в высшей степени неприятный разговор, поднявший со дна ее души темный слой мути, требовал немедленного выхода. Прижав руки к груди, Анна бродила из угла в угол – мерила замкнутое пространство комнаты напряженными шагами: искала какое-нибудь трудное дело, только чтобы отвлечься, занять дрожащие руки – забыть плохой разговор, выкинуть из головы.
Перебрав проверенные рецепты (вроде стирки постельного белья или чистки сковородок специальными средствами для удаления въевшихся жировых отложений), она сочла их недостаточно радикальным. К тому же слишком громкими. Мамочка, во всяком случае, услышит, призовет и потребует объяснений: за каким чертом она не дает никому спать, гремит посудой, включает посередь ночи воду…
Ходила-ходила и выходила. Нашла: разобрать в кои-то веки шкаф – лежащие мертвым грузом вещи: юбки, кофточки, шарфики, купленные еще в советское время, когда не было ни китайского ширпотреба, ни тем более волшебных магазинов, куда входишь одним человеком, а выходишь совсем другим.
И, приступив к трудному делу, так им увлек-лась, что не заметила, как время перевалило за полночь, а она все вынимала и раскладывала по полу, изумляясь тому, сколько же у нее всего накопилось – в том числе ненадеванных, с бирками – вещей. Будто в те прежние молодые годы она не жила, а готовилась к жизни, чтобы однажды (как гадкий утенок в лебедя) превратиться в интересную – пусть немолодую, но зато элегантную,
Недели две назад, улучив момент, когда Аделаида Ивановна вышла, Анна открыла один из них наугад – и узнала о «принципе комбинирования»: автор статьи (судя по фотографии, ненамного старше ее Павлика) называл его «альфой и омегой, основой основ правильного современного гардероба», особо подчеркивая, что «в моде – как на поле боя: старайтесь брать умением, а не числом».
Но сейчас, осматривая пустой шкаф, в котором остались одни голые плечики (мамочка называет их «распялочки»), висели на поперечной перекладине, слегка покачиваясь под ветром грядущих, она надеялась, перемен, Анна думала не о принципах, а о том, что она ни в чем не виновата; это мамочка захлопнула створки ее жизни, заставила смотреть на жизнь сквозь замочную скважину. И что для таких, как она, Анна, даже щелочка в приоткрытой двери – простор.
Не успела она так подумать, как мать у себя за стенкой ожила и что-то невнятно крикнула – в другой раз Анна бы к ней кинулась, но сейчас не стала отзываться. Испугалась, что голос, которому она обязана своими душевными муками, заведет ее в чащу темных мыслей, где она снова запутается, как зверок, выросший в неволе, если выпустить его из клетки и бросить в лесу.
