Лишь в двадцатых числах мая, когда почки на деревьях не только надулись, но и лопнули (глядя из окна, кажется, будто парк Победы накрылся зеленоватой полупрозрачной сетью, в которой запутываются тонкие лучики дрожащего утреннего солнца), Анна догадалась, что охранник Петр, отсутствующий на своем рабочем месте без малого два календарных месяца, не заболел и не ушел в очередной отпуск (самый долгий отпуск давно бы закончился), не отправился по своим мужским делам куда-нибудь в Орловскую или Новгородскую область, а ушел добровольцем на Донбасс, где разворачиваются события, которые нормальному человеку не представить: ну кому могло в голову прийти, что два братских народа – или даже один (мать-то у нее с Украины) – дойдут до такого беспримерного безобразия, чтобы стрелять и убивать.
Со временем догадка превратилась в уверенность.
Теперь, ловя обрывки офисных разговоров про российские гробы – которые якобы плывут, едут, летят домой с Донбасса, – Анна всякий раз пугалась, но потом брала себя в руки: мало ли чего несведущие люди наболтают, вот и Василий не торопится верить слухам. Даже на учениях, говорит, бывают несчастные случаи. Вплоть до неосторожного обращения со взрывчатыми веществами или банальных ДТП.
– Этим,
Но сердце все равно не на месте: как представишь этих фашистов-бандеровцев, расхристанных, с рукавами, закатанными по локоть, как на документальных кадрах времен войны… Представляла, но все-таки не всерьез: ведь даже таким беспокойным сердцем Анна прекрасно понимала: те, прежние, дошли до сáмого Ленинграда. А эти, кем бы они там ни были, – где у них Гитлер со своим планом «Барбаросса»?
Да и Бог, она надеялась, милостив. В церковь пошла. Купила свечку. Не самую толстую, но и не самую тоненькую. Пока бродила, разглядывала стены, растерялась и запуталась. Лица темные, таинственные… И ведь не спросишь, кому тут полагается ставить? Чтобы не убили. В самом крайнем случае ранили… Может, этому, с мечом? Или тому, лысоватому, с книжкой?.. Жалко, что не как в музее, где у каждого экспоната своя табличка: прочтешь, и гадать не надо (было время, когда она жалела, что не устроилась работать в музей, где ее окружали бы культурные, вежливые люди, которые не спорят по всякому ничтожному поводу, а спокойно выполняют свою работу – ухаживают за ценными вещами, чьи владельцы давным-давно умерли, а вещи их живут, служат людям). Перебрав небесных покровителей, имеющих непосредственный выход на самый высший уровень, Анна остановилась на одном, тоже лысоватом, с ключами. Знать бы, что он ими отпирает и кому эти волшебные ключи выдает…
Но всё это мелочи по сравнению с тем огромным, необыкновенным чувством, которое она впервые в жизни испытала. Раньше, приходя в церковь, она чувствовала себя учительницей, не верящей всему на слово; но сегодня отрешилась от своего учительского прошлого, ощутив себя простой верующей женщиной, ни хуже ни лучше остальных. Тех, кто смиренно просит о помощи.
С этим новым всепоглощающим чувством она вышла из церкви и пошла по Московскому проспекту, вдыхая полной грудью ароматную, пахнущую близким летом весну, которую не перешибешь даже нашей извечной загазованностью, – и, дойдя до угла (где когда-то, в начале девяностых, стояла в очереди за чаем), заметила группу парней неприятного, а пожалуй что, и опасного вида. Веселясь и похохатывая, они фоткались на фоне длинного, растянутого на палках лозунга. Перехватывая эти самые палки друг у дружки из рук.
Подойдя ближе, Анна читает слова, выведенные неровными, одна косее другой, буквами:
Не успела она удивиться: «Сафари? Это же… в Африке», – как к поребрику, молодцевато развернувшись, подкатила милицейская машина (правильно сказать: полицейская, но с этой недавней переменой Анна еще не свыклась), серебристая и гладкая, как глубоководная рыба; из рыбьего чрева вышли двое: один постарше, другой помоложе – оба, как на подбор, голубоглазые, словно отражающие мирное небо у нас над головой.
Оглядев уличный непорядок, стражи порядка помрачнели (голубые глаза, как по команде, заволокло тяжелой грозовой тучей) – и пока они стояли и раздумывали, переговариваясь с кем-то по рации, до Анны дошел наконец смысл распяленного на палках лозунга. О таких вконец распоясавшихся хулиганах рассказывал Василий. Не далее как вчера: нажрутся-де твари госдеповских печенек и покрышки автомобильные жгут!
Здесь до покрышек не дошло – но не ждать же, когда дойдет!
Всепоглощающее чувство, с которым она покинула церковные своды, ушло. Анна сделала строгое учительское лицо, раньше ее не подводившее, и, глядя в бессовестные глаза хулиганам, укоризненно покачала головой. Ее немой укор не остался без ответа.
– Чо стала, сука старая?
– Чеши, покуда цела, хромай подобру-поздорову…
