Кто-то, нагнетая мрачности, договорился до того, что грядут-де скорые увольнения. Стоило маленькому, не крупнее городского комара слушку, пронзив первую жертву, напиться свежей крови, как комариного полку прибыло – нехорошие слухи множились, зудели, обрастая подробностями: будто бы уже лежит, дожидаясь своего часа, стопка «личных дел», которые начальник якобы пролистывает; оставалось гадать, кого в самом скором времени принесут в жертву. Как несмешно шутил начальник PR-отдела: пустят под нож. Словом, ситуация сложилась тревожная.
Не будь Анна церковным неофитом, чьи знания о православии исчерпываются тоненькой, из церковной лавки брошюркой, где – коротко, в общих чертах – рассказывалось о священных таинствах и – подробно – о «требах», которые полагается заказывать на разные житейские случаи, а также во здравие либо за упокой своих ближних, она, быть может, вспомнила бы мальчика Исаака, предназначенного в жертву невидимому, но слышимому Богу-Отцу, в последний миг спасенного чудесным явлением ангела. И, вспомнив, задалась бы непраздным вопросом: что было бы с мальчиком, если представить, что быстрый ангел не успел? К счастью, в библейские дебри она не погружалась, здраво рассудив, что без уборщицы офис не офис; хоть половину списочного состава поувольняй, грязь-то все равно накапливается, надо убирать.
По этой ли причине или чтобы Бог не подумал, будто она ценит собственную финансовую стабильность выше человеческой жизни (в данном случае жизни охранника Петра, во здравие которого она принесла свою бескровную жертву: поставила не самую толстую, но и не самую тоненькую свечку), Анна не беспокоила Его просьбами о спасении себя от увольнения, положившись на то, что житейские вопросы решатся так и так. Ходом вещей.
Больше всех тревожились ипотечники. Но если главбух Виктория Францевна (на днях, убираясь в бухгалтерии, Анна заметила, как та, погрузившись в свои мысли, ломает пальцы под столом), несмотря на предпенсионный возраст, в общем и целом держалась молодцом, разве что стараясь лишний раз не обеспокоить начальство, не входить к нему в кабинет с несвоевременными просьбами, Василий, ее заместитель, хоть и балагурил на людях – где, мол, наша не пропадала! таких-то, да с бухгалтерским опытом, с руками-ногами оторвут! – но, по всему видно, растерялся. Даже спал, что называется, с лица.
Теперь, если он и спорил с Викторией Францевной – скорее по привычке; без прежнего огонька.
Вчера, когда, закатив пылесос и развесив тряпки, Анна заглянула в мужской туалет проверить, не пора ли заменить картридж в освежителе воздуха (с начала недели там подозрительно подванивало, как в уборной на даче), она услышала странный разговор. Странность заключалась не в словах: «Сказал же – поговорю… да помню я, помню… Как только, так сразу…» – а в том, что Василий вел его не у себя в отделе. И даже не в коридоре. А в туалетной кабинке, запершись от посторонних ушей.
Все эти разноплановые, однако собранные в один пучок события поднимали со дна Анниной души протуберанцы самых нехороших ожиданий (как иные сказали бы: алармистских). Ими Анне хотелось поделиться, обсудить, поговорить – только не держать внутри. Но Светлана, единственная, на кого она могла рассчитывать как на чуткого, внимательного слушателя, заглядывала в гости все реже, от случая к случаю, по той простой причине, что все свободное от работы время сидела со своей бабушкой: основательница семейной парикмахерской династии день ото дня слабела и, судя по всему, доживала последние дни.
Ролью сиделки Светлана нисколько не тяготилась – напротив, находила удовольствие в бабушкиных безумных пророчествах, которые пересказывала охотно и со смехом:
– Знаете, что она сказала? СССР, говорит, вернется. Но ненадолго. – Светлана сделала страшные глаза и сложила руки крест-накрест. – А потом – всё!
На испуганный Аннин вопрос: «Как в девяностых?» – Светлана ответила, что этого она не знает. Бабушку не поймешь.
После этого разговора Светлана и вовсе исчезла, оставив Анну в полном недоумении.
А тут еще совпало: в пятницу, когда Анна бежала на работу, она едва не столкнулась с теткой, раздающей бесплатные газеты у метро. Извинившись, Анна хотела было нырнуть под козырек, в плотную толпу по-утреннему хмурых пассажиров, но женщина в форменном фартуке ее окликнула – протянула газету и сказала со значением: «Возьмите. Не пожалеете. Тут на будущую неделю гороскоп…»
Признаться, Анна не усмотрела в ее словах никакого промысла; газетку она взяла из вежливости – отчего бы не помочь человеку, который все утро на ветру, притом не просто так стоит, а работает, – сунула в сумку и вспомнила на обратном пути, когда какой-то парень, не то узбек, не то таджик, короче говоря, из
