В гороскопы Анна верила не особо. К тому же ей не раз приходилось слышать, что все эти гороскопы – галиматья, какую пишут не настоящие астрологи, а сами журналисты, работники газетных редакций, что называется, от балды. Но, когда найдя свой знак, она обнаружила, что наступающая неделя не принесет ей никаких удач в решении денежных вопросов, зато сулит неожиданное знакомство – многообещающую встречу, которая на этой неделе случится с теми Девами, кто, прислушиваясь к себе, старается руководствоваться не чужим мнением, а собственной интуицией, – Анна вдруг подумала: кто бы эти слова ни написал – эти добрые люди правы: сколько можно сидеть на берегу, ждать у моря погоды; пора подняться и взять от жизни то, что причитается каждой женщине, если она готова взять на себя ответственность за свою судьбу.
В понедельник Павлик весь день шлялся, вернулся домой поздно; во вторник мамочка ни с того ни с сего заявила, что пора мыться и менять постельное белье; вечер среды Анна провела на кухне: как назло, прокисли свежие щи, мамочка, разумеется, унюхала, пришлось готовить и первое и второе; вечером в четверг у нее совсем некстати разболелась голова; в пятницу Анна затеяла большую глажку – скопилось за неделю, особенно постельного белья; в субботу мамочка плоховато себя почувствовала; в воскресенье опять пришлось готовить: мамочка, наотрез отказавшись от куриного бульона, потребовала рассольник с почками, с солеными огурцами – ни в коем случае не с перловкой – и тушеное мясо на второе. Анна всех накормила, перемыла посуду, села за пустой, чистый, вытертый насухо стол – и осознала: неделя заканчивается. Это ее последний вечер. Роковая черта, за которой створки жизни снова захлопнутся. Словом, сейчас или никогда.
Прежде чем принять облик своей безвестно канувшей молодости, она предупредила сына, что собирается прогуляться. Немного пройтись.
Павлик буркнул на ходу:
– Давай, иди, сами разберемся, – и закрылся с бабушкой в ее комнате.
Глянув на часы (казалось, даже часы этим вечером тикают быстрее), Анна поняла, что для настоящей подготовки – в том значении слова, которое вкладывала в него Светлана, – времени совсем не осталось. Но Светланы рядом не было. И вот решив, что по-настоящему краситься не будет, Анна пригладила волосы. Наскоро подвела карандашиком глаза. Вспомнив о проблемных зонах, прошлась по ним консилером – хотя бы чуточку сгладить, убрать припухшие подглазья. Торопливо переоделась как «на выход». На мгновение задумавшись, надела романтическую шляпку с вуалью (которая скоро, буквально через пару часов, грозит превратиться – только не в тыкву, а в самую что ни на есть обыкновенную, как в туалете на даче, паутину). Вышла из дома. Набираясь духу, сделала круг-другой по пустынным, ей казалось, спящим волшебным сном улицам – и заступила наконец за ограду парка Победы: словно вошла в заповедное пространство, где случаются необъяснимые чудеса.
Идя таинственной, окутанной сумраком аллеей (вопреки распространенному мнению, петербургские белые ночи бывают и такие – темные), Анна сдувала липнущую к губам вуаль, исподволь наблюдая за эффектом, который, по ее глубокому убеждению, она должна производить на встречных одиноко фланирующих мужчин.
Беда в том, что встречного движения не наблюдалось.
В парке было пусто, если не считать подозрительного вида парней у скамейки рядом с урной, в которую они прицельно плевали, сопровождая откровенно жеребячьим ржаньем каждый удачный, с их точки зрения, плевок, – на Анну они не взглянули, видимо, приняв за существо из другого мира, где не только она, а все без исключения дышат духами и туманами и куда здешним аборигенам даже спьяну не проникнуть.
Впрочем, как бы высоко в сравнении с ними Анна себя ни ставила, мимо их разбойной компании она прошла с некоторой опаской – поди знай, что на питерских гопников накатит. Даже здесь, в приличном (более чем!) районе, куда стремятся новые русские, чьим детям обеспечено светлое будущее, чего не скажешь об этих угрожающего вида молодчиках. Не будь она в образе Прекрасной Дамы, она бы их даже пожалела, как пожалела бы всякую живую тварь.
Стоило ей подумать о живой твари, как из-под фонаря, напоминающего поднятый и одновременно опущенный шлагбаум (этот странный оптический эффект обеспечивала его длинная, лежащая поперек дороги тень), выступила темная фигура и, держась метрах в трех поодаль, последовала за ней. Прежде чем фигурант будущего уголовного дела к ней приблизился, Анна успела пережить приступ неконтролируемой паники: «Бандит, вор… сейчас… подкрадется и ударит…»
Съежившись, втянув голову в плечи, она не разобрала слов, с которыми этот странный и страшный человек к ней обратился, – к тому же с южным акцентом; собственно, он и был «из этих», которые носят трикотажные, низко надвинутые шапки и куртки из кожзама, и кого, по мнению коренных ленинградцев, следует опасаться, по меньшей мере не входить в контакт.
