Повелитель вещей полностью

Иногда – правда, теперь все реже и реже – снимает и рассматривает. Словно надеется определить нынешнюю аукционную цену.

В результате он так и не позавтракал. Голод обострил обоняние. В такси, по дороге в крематорий он, опасаясь смотреть на тетку (ждал с ее стороны еще какого-нибудь подвоха и, встречаясь с нею глазами, свои, настороженные, отводил), отвлекал себя тем, что старался разложить общий запах на отдельные составляющие. От водителя, здорового мужика лет пятидесяти, тянуло тяжелым мужским одеколоном; от тетки – какими-то приторными духами; от матери – он нарочно вытянул шею и принюхался – ничем. Будто ее нет.

Когда вошли в траурный зал, он, втянув обеими ноздрями стоячий воздух, вспомнил бледные, будто вымоченные в каком-то химическом растворе руки санитара (которому тетка передавала что-то, завернутое в бумажку) – в морге он не подходил к гробу, смотрел издалека. Теперь – хочешь не хочешь – пришлось.

Подошел, ожидая увидеть гримасу гнева, закосневшую в посмертном упорстве, – а увидел чужое, не бабкино лицо. Глядя на раскрашенную маску, он не чувствовал ни раскаяния, ни родства. Напряженно роясь в памяти, нашел для этой маски подходящее слово: средне-старушечья – обезличенная, приведенная к общему посмертному знаменателю.

Стоило ему так подумать, как из-под раскрашенной маски проступили знакомые черты. Любопытный нос – при жизни бабка имела привычку поводить своим острым носом, вечно что-то разнюхивала – сейчас еще больше заострился, стал похож на клюв. Птичьему образу вторили густые не по возрасту брови – приподнятые с уголков, они походили на маленькие крылья, словно бабка только и ждет, когда все уйдут, оставят ее в покое, чтобы махнуть бровями и улететь.

Пока местная бабель, одетая в черное, что-то балабонила, он, пропуская мимо ушей ее унылую невнятицу, следил за бабкиным лицом; ждал: а вдруг подаст ему знак – незаметный для других, понятный ему одному; мало ли, приоткроет один глаз и подмигнет: типа, тут я, тут, никуда от тебя не делась, – и под напором этих пустых ожиданий едва не заплакал, осознав, что никто никому не подмигнет: ни бабка, ни он сам – никто; все исчезнет, сгорит, рассыплется жарким пеплом (если бы не этот огонь – о котором он старался не думать, но все равно думал, – можно было бы сказать, что бабка, хитрая бестия, спрятала концы в воду).

Когда над гробом сомкнулись створки, он, впервые оглянувшись на мать, поймал в ее лице фальшивое выражение (этим она и отличается от бабки) и отчужденно подумал: только делает вид, что горюет, сама небось рада, что избавилась от обузы; и потом, в такси, сидя рядом с нею на заднем сиденье, чувствовал острую злость, граничащую с яростью.

На обустройство этой границы, разделяющей их с матерью, он потратил все первые послепохоронные часы – каждым жестом, каждым процеженным сквозь зубы словом давая ей понять, что он этой фальши не забудет. Когда мать (еще в такси) пожаловалась на сердце, демонстративно отвернулся – сделал вид, что его не касается. Тетка – та всполошилась, стала рыться в сумочке; сказала: только не глотай, рассасывай. Мать кивнула, но все равно проглотила. Из чего он сделал вывод, что не так уж у нее и болит.

Позже, уже дома, он вменил ей в вину и богато накрытый стол – ноет, что денег нет, а стоило бабке умереть, икры, видите ли, купила, – и то, с каким усердием она готова следовать бессмысленным ритуалам вроде рюмки водки, накрытой ломтиком хлебом. Не найдя ничего лучшего, погуглил и мстительно объявил, что рюмки недостаточно – нужна фотография; что значит – нету? Найди.

Мать окинула его пустым невидящим взглядом. Если бы не румянец в полщеки, который она попыталась скрыть, стереть подолом фартука, он ни за что бы не догадался, что выстрел угодил точно в цель. Но теперь, обнаружив слабость в ее глухой обороне, пользовался малейшим удобным поводом, чтобы вывести ее из себя: то брезгливо ковыряясь в салате (бабка – та бы не смолчала: чего ковыряешься, тараканов ищешь?), то сдвигая локтем бабкину пустую тарелку – якобы не нарочно, а случайно.

Когда сели за стол, он, наотрез отказавшись от вина, налил себе фужер водки – намереваясь выпить по-взрослому; глотнул и закашлялся. Спасая положение, промямлил: дескать, не в то горло попало. На самом-то деле – в то. И от этой горечи, разъедающей пищевод, стало до того коломытно – «Черт! Бабкино слово», – даже испугался, что не выдержит. Сблюет.

Самое противное, мать и глазом не повела.

Сидела, подперев щеку кулаком. Глядя не на него, а на тетку – слушая, как та разглагольствует про то, что все прошло достойно, и что, видит бог, покойная тетя Настя это заслужила всей своей жизнью и судьбой, такой, что не приведи господь; и что если бы не тетя Настя, они обе, две сестры, так бы и сгинули в блокаду – незадолго до смерти ее мать так ей и сказала…