Он перенес тяжесть тела с одного немеющего бока на другой. И явственно расслышал голоса.
Голоса ступали тихо. То исчезая, то снова возникая – как призраки, которые, замыслив вырваться из бабкиного завешенного белыми простынями измерения, застряли на полдороге. Запутались в трех других измерениях, как птицы в проводах. В роли проводов выступали посторонние звуки: скрип отодвигаемого стула, тонкое звяканье посуды, настырное гудение льющейся из крана воды. Его чуткие уши опознали скрежет железной губки о дно кастрюли.
Не иначе как из почтения к кухонным собратьям бойкие уличные звуки, висевшие на переплетах пожарной лестницы виноградными гроздьями, смолкли. Беззвучно переливаясь, мрея в потоке лунного света, который – точно луч сторожевого катера – пронзал сплошную завесу тьмы.
В наступившей тишине голоса повели себя смелее. Один – материн – спрашивал; другой (он опознал его по едва заметному московскому аканью) – отвечал.
– После голода многие мечтали. А она – старшая. Вот ее первой и отправили. Как добиралась до Ленинграда, отдельная история.
– Погоди, погоди, как добиралась – потом. Почему прислугой?
– И что здесь такого! Городок у них маленький. Девушка простая, можно сказать, сельская. А в Ленинграде дальняя родня. Вроде как они и позвали. Помогать по хозяйству. Семья большая. Дети. Не то трое, не то четверо… Он, тети-Настин первый хозяин, птица высокого полета. Партийный начальник. Эти быстро исчезали. Не забудь, время-то какое. А она… Не знаю, сама ли все поняла и успела скрыться или уже потом, когда их всех увезли и квартиру опечатали… Тетя Настя об этом не рассказывала. Сказала, что разговорилась с какой-то женщиной. Из соседней парадной. Та ее рекомендовала. Твоему будущему отцу. Хотя… Не знаю. Как-то все это странно…
– Что?
– Твой отец – он где работал? То-то и оно, – теткин голос усмехнулся. – Ведомство не простое. А она – кто? Девица с улицы. Должны были проверить. Всю подноготную, до третьего колена.
– Может, и проверили?
– Да тоже не факт. Моя мама говорила, твой отец пользовался полным доверием. Был, что называется, на особом счету…
От сидения на корточках затекали коленные суставы. Он осторожно приподнялся, цепляясь за внешний подоконник: сидят. Мать на своем обычном месте, спиной к плите. Тетка – напротив.
– Первое время писала родителям восторженные письма – как ей повезло: новый хозяин вежливый, да и дел по дому немного. Сам без семьи, одинокий. Вечно на работе. Работа, писала, сменная, то с утра до вечера, то с вечера до утра. Домой приходит голодный. Переоденется, рабочее снимет – и сразу за стол. Ест жадно, но непереборчивый. Очень восхищалась квартирой. Особенно обстановкой. Вы-де такого не видывали.
– А письма сохранились?
– Сгорело все. Да и сколько тех писем… В последнем, мама вспоминала, пожаловалась. Устает. Дел по дому прибавилось, особенно стирки. Сперва в холодной – ждешь, пока отмокнет, потом в горячей. Руки, писала, шелушатся, будто кожа с них сходит…
Он одернул себя: «Все женщины стирают. Вон мать – тазов своих наставит, в ванну не войти».
