– Однажды у нее подгорело мясо. Она, конечно, проветрила. А запах все равно стоит. Вот она и решила: сразу сознается, не дожидаясь, пока хозяин спросит. А он носом повел. Я, говорит, запахов не чувствую. Меня, говорит, в Гражданскую контузило. Переоделся, сел за стол. Мясо, спрашивает, выбросила? Неси. Я съем… Да, вот еще: пыль! Прямо пунктик у него. Требовал ежедневной уборки – и не дай бог мокрой тряпкой. Вечером, если не на работе, проверял. Все вещи в доме осматривал. В каждый завиток, в каждую щелочку заберется. Не пальцами – сухой тряпочкой. А она у себя – сидит, ждет, пока шаги его не стихнут.
– Тетя Тоня… она в госпитале работала?
– Там, знаешь ли, своя история. Мама очень хотела. До войны она медучилище закончила. Получила диплом медсестры.
– Здесь, в Ленинграде?
– Нет, еще на Украине. Говорила, что не хочет идти в прислуги. Когда приехала, они с тетей Настей это обсуждали. Но просить его не решились. И так с жилплощадью помог. Позвонил, кому следует. В общем, дали ей комнату…
– Из-за этого поссорились?
– Не ссорились они. Не знаю, как сказать… Случай был один. Уже в войну. Зимой. Кажется, в ноябре. Или в декабре. В общем, в самое смертное время. Мама пришла, а у отца твоего гость. Ну гость и гость – ее не касается. Сидит, с сестрой разговаривает. О родителях, о младшем брате Миколке – как они там, под немцем… Вестей же никаких. Тетя Настя продукты собрала, в мешочек сложила: хлеб, буханку целую, сала – кусочек граммов сто, три яйца – мама на всю жизнь их запомнила – вареные. Вкрутую. Выходят, а в прихожей он. Злой, лицо красное – ну понятно, выпили с гостем. Зыркнул – сперва на нее, потом на мешочек. Мама моя испугалась. Не за себя, за мешочек. Вдруг, думает, отнимет. А он – кулаком об стену: а ну марш отсюда! Я чужих не потерплю! Еще раз застану – обеих выгоню…
Он не заметил, как оторвал пальцы от подоконника. Встал. Стоял, больше не скрываясь, в полосе желтого лунного света, как на капитанском мостике: призрак капитана, наблюдающего, как корабль его жизни движется к погибели – прямым курсом, на полной скорости. Ему хочется на берег: под теплую, сухую, как сломанная веточка, руку. Он уверен, бабкина рука спасет, выдернет из безжалостного вихря, который надувает его слабые – еще мгновение, и с треском порвутся – паруса. Прижаться лбом, спрятаться, уткнуться в бабкины колени. Пока она, ведьма старая, не скажет: не бойся, не выдумывай, все было не так.
– До войны твой отец любил устраивать застолья. Приглашал сослуживцев с женами. Пили, смеялись. Разговаривали. Обсуждали, кто на ком женился или развелся; или детей. Но в основном о делах. К этим разговорам она не прислушивалась. Хозяин строго-настрого предупредил. Твое дело: подай-принеси; а что услышала – забудь. Узнáю, что язык распустила, разбираться не буду. Пошутил еще: не умеешь держать язык за зубами, рот себе зашей. Да она и сама уже ученая. Помнила прежних хозяев. Что с их семьей случилось… А потом стала замечать: гостей все меньше и меньше. Сперва думала: мало ли, люди служивые. Куда начальство прикажет, туда и едут. Не за них, за себя впору беспокоиться. Не ровён час, и его переведут. А ей – снова на улицу? Однажды улучила момент, пока он трезвый. Сперва не понял: куда переведут? А она: других-то переводят. Тут он усмехнулся. Я, говорит, работник ценный. Такие на дороге не валяются. А ты, чем ерунду болтать, запомни: человек сам за грехи свои отвечает. Рюмку первую выпил, на стуле откинулся. Как по-твоему, какой в нашей жизни самый главный грех? А тот, что ты – дурак. Кто родился дураком, тому ничем не поможешь. Болтливый дурак сам себе могилу роет; сам в нее и ляжет. Уж я, говорит, таких-то повидал. Дурак – он до последней минуты надеется. Уж и пистолет на затылке. Кровью своей захлебывается, а все равно верит: придут, разберутся…
Не голова, а осиное гнездо. Он закрывает глаза – в надежде, что осы улетят и вихри как-нибудь сами собой улягутся. Но они не утихают. Его мозг, подгоняемый вихревыми потоками, работает на полном ходу: если это не деньги – а это не деньги! – какая разница: двадцать тысяч или десять? Или даже пять!
Беглые призраки, возомнив себя членами его команды, столпились на нижней палубе. Им невтерпеж – задрали головы и ждут, когда он сыграет труса: сбежит, запрется у себя в комнате; прибегнет к проверенному средству – кинется в открытое море, поплывет, держа курс на маяк, короткими саженками, бросив этот чертов корабль на произвол судьбы.
Он стоит, неотрывно глядя вниз, словно там, внизу, не кромка щербатого асфальта, а и впрямь бушующее море, куда бывалые моряки сбрасывают балласт. Кажется, все бы отдал, лишь бы сбросить, стереть, вырезать, уничтожить – как чужое вирусное приложение, замаскированное под системный файл; крикнуть старой ведьме вслед: твоя тайна – ты и разбирайся! Этот, урод в бухгалтерских очочках, он мне не дед!
Будь она жива, так бы ей крикнул, – но ее нет.
