Прежде чем войти в квартиру, он бросает косой взгляд на постороннего; делает шаг и останавливается в дверях, вернее, между дверей: внешней, обитой новым светло-коричневым дерматином, и внутренней, крашенной белой эмалью, – во времена, когда эту дверь сюда навешивали, лакокрасочное покрытие было кипенно-белым; тронутое временем, оно отдает заметной желтизной.
– Должен вам сказать, дорогая Анна Петровна, вы прекрасно, замечательно выглядите, – бывший ученик говорит громко; от его мимолетной хмурости не осталось и следа. – Годы вас не берут! О моей маме, увы, такого не скажешь. – Он разводит руками, сколько позволяет пространство, где он сейчас пребывает (справа – глухая стена; слева – деревянные навесные полки, заставленные пыльными банками с вареньем, которое Анна варит и закручивает на зиму. Долгую, ленинградскую – антипод короткого ленинградского лета: не успеешь оглянуться, снова зима). – Вы помните мою маму? – Он смотрит взыскующе.
Анна рассеянно кивает. Ее мысли заняты тем, как бы половчее протиснуться и запереть дерматиновую дверь. Тем самым оставить с носом навязчивого парня: явился невесть откуда, живет без году неделя – возомнил себя… кем он себя возомнил?
– Любопытный у вас сосед, – бывший ученик хмурится, будто помечает что-то для себя.
Анна снова кивает. На этот раз с готовностью.
Странный парень, одетый в бахромчатые джинсы, смотрит на нее с горестным сожалением – будто знает нечто такое, что невозможно объяснить…
Бросив на него сердитый взгляд, Анна закрывает дверь.
– Мы, – бывший ученик смотрит на телефонную жабу, – мы, Анна Петровна, люди не чужие. Потому скажу прямо: речь о вашем сыне…
Все дальнейшее Анна слышит как в тумане. Про какой-то
Глядя на нее укоризненно, он добавляет:
– Не на жизнь, а на смерть.
– На смерть? Да-да, на смерть… Я не понимаю. – Анна складывает на груди руки. – Моя мама…
– Вот именно. Ваша мама. Кстати, примите мои искренние, глубочайшие сожаления в связи с постигшей вас тяжелой утратой. – Принося слова соболезнования, он стрижет глазами по стенам, словно ищет следы невосполнимой утраты.
Забыв поблагодарить, Анна продолжает растерянно:
– Моя мама блокадница. Павлик интересовался историей.
– Вот именно! Запишет бабушкин рассказ и выложит. Между нами говоря, обхохочешься. – Ученик крутит головой восхищенно. – Талантливый шельмец!
Анна берет наконец себя в руки:
– Нет. Все равно не понимаю. В чем же издевательство?
– Если позволите, я вам покажу. Но для этого… – ученик сгоняет с губ гримасу восхищения, – нужен доступ к его компьютеру. С вашего разрешения, я разуюсь… – Он делает неприметное движение, будто собирается нагнуться.
– Нет-нет, не надо разуваться! – Анна отчего-то пугается.
Ученик выпрямляет спину, зачем-то отряхивает руки.
– Да, вот еще. – Он смотрит ей в глаза: – Ваш сын что-нибудь говорил про Крым?
– Про Крым… – Анна добросовестно вспоминает, но не может вспомнить.
– Ну да бог с ним, с Крымом! Крым вернулся в родную гавань. – Пропустив ее вперед, он заходит в комнату и бегло осматривается. – Чего не скажешь о вашем Павлике. Ваш сын… Разумеется, я говорю образно, дрейфует прямо в противоположную сторону. Скажу прямо. Ваш мальчик запутался. С молодыми это случается. Да вы и сами лучше моего знаете!
В наступившей тишине Анна слышит стук своего сердца. Материнское сердце не обмануло. Ее сын, ее мальчик… Да-да, она думает, конечно, запутался, попал под влияние. Она, ответственная мать, даже знает чье – странного парня, который явился невесть откуда. Можно сказать, свалился им на голову. Нет, она не против новоселов, тем более ленинградцев, улучшающих свои жилищные условия. Но этот… Явно из
Аннин ученик усмехается. Словно прочел ее мысли. Это неприятно – мало ли, что придет в голову учителю! Бывает и такое, чем не стоит делиться с учениками. На то и учитель, чтобы стоять на страже молодых неокрепших душ.
– Надеюсь, Анна Петровна, вы разбираетесь в компьютерах? Совсем не разбираетесь? В таком случае… придется сделать так. Я… вернее, вы. Отдаете мне компьютер. Ненадолго, на пару дней. Я вычищаю из него лишнее. Образно говоря, все, что может бросить тень.
– А… разве так можно?
– Конечно, можно. Отчего же нельзя! Нажимаешь на кнопочку. – Он заглядывает под стол, протягивает руку. Серый металлический ящик отвечает слабым жужжанием: ни дать ни взять муха, если зажать ее в кулак. – И – вуаля!
– Так просто? – Анна удивляется: всех дел – нажать на кнопку. – Значит… – она спрашивает с робкой надеждой, – можно сейчас?
