Разумеется, она помнит – ведь она не просто их учила арифметике, русскому языку, чистописанию (ох уж это чистописание! – замысловатая вязь из крючочков и палочек, палочки следует писать с нажимом; крючочки – волосяной линией: нажим – волосяная; нажим – волосяная), – им, своим желторотым первенцам, птенцам, она читала вслух. Прежним, молодым, взволнованным голосом стихи своей незабвенной пионерской юности:
Согретая нахлынувшими воспоминаниями, Анна словно воочию видит групповую фотографию, где они все вместе, целым классом. Среди них тот, в чье лицо она сейчас вглядывается. Напряженно, но безуспешно пытаясь уловить сходство. С годами люди меняются, и все же не до такой степени, чтобы вовсе не узнать…
Детские черты расплываются. Вместо лиц – маленькие фигурки, одетые в школьную форму. Безвестный фотограф, навсегда оставшийся за кадром, рассадил и расставил их в известном, принятом для таких торжественных случаев порядке. Как в какой-нибудь настольной игре, где мальчики носят серые костюмы, пошитые из дешевого, жестковатого на ощупь сукна. Мальчиковые костюмы перемежаются коричневыми девчачьими платьицами, поверх которых надеты белые крахмальные фартучки (впрочем, на старых черно-белых фотографиях все цвета выглядят оттенками серого).
Между тем мальчик-участковый шаг за шагом отступает к лестнице. В голубых глазах одно-единственное желание: исчезнуть. Робким жестом он кладет руку на перила.
– Свободен. – Аннин ученик бросает ему, не оборачиваясь.
Молодой участковый напряженно моргает. Его по-девчачьи длинные, густые ресницы, точь-в-точь как крылья бабочек: смыкаются, размыкаются – трепещут.
Указав пальцем на лестницу, Аннин ученик прерывает это не в меру затянувшееся трепетание.
Участковый спохватывается и устремляется вниз. Последней в пролете лестницы исчезает сизая полицейская фуражка. Проводив ее глазами, старший обращается к Анне:
– Вспомнили меня?
Анна кивает неуверенно: как бы то ни было, ей не хочется обижать человека, тем более своего ученика.
– А я ведь, Анна Петровна, к вам не просто так, а по делу. Скажу откровенно, щекотливому. Нет-нет, уверяю вас, страшного ничего не случилось. По крайней мере,
Вопреки его словам, Анна, разумеется, встревожена. Однако не настолько, чтобы лишиться дара речи.
– А в чем, собственно?.. – Она вопрошает строгим голосом, одновременно жалея, что не помнит его имени. В воспитательном процессе имя ученика играет существенную роль: подчеркивает личную ответственность за происходящее, которую надо прививать сызмала, что называется, с младых ногтей; с другой стороны, вносит нотку доверительности – что также немаловажно.
– История длинная, – ее безымянный ученик вздыхает и тупит глаза. – Но если в двух словах, коротко… – он понижает голос, тем самым подчеркивая, что информация, коей он собирается поделиться, носит строго конфиденциальный характер. То, что он сейчас скажет, не предназначено для чужих ушей.
Ученик, доверившийся учителю, может быть спокоен: все останется между ними – учителем и учеником.
– Дело в том…
Анна слушает (сейчас она – само внимание) – и слышит тихие шаги.
Кто-то, кого она еще не видит, спускается с верхнего этажа.
Сперва в поле ее зрения возникают грязные, все в пятнах, кроссовки. За кроссовками – джинсы, тоже заляпанные, но, главное – не подшитые, а обрезанные: она явственно видит бахрому, которой заканчиваются обе штанины. Потом появляются руки – снизу, откуда Анна смотрит, эти руки кажутся слишком длинными. В одной, той, что ближе к стенке, покачивается мусорный мешок.
Анна наконец узнает парня, того самого, на которого грешила, волнуясь за сына. Он подходит к мусоропроводу. Откидывает верхнюю крышку, но вместо того, чтобы побыстрее кинуть туда мешок и захлопнуть, смотрит вниз, в черное жерло шахты. Интересно, что он там высматривает. Да и что можно высмотреть во тьме мусоропровода. Кроме разве что крыс. Нынче, Анна думает, крысы стали хитрые. В дневное время не шуруют…
Взрослый ученик хмурится. Анна его прекрасно понимает: в присутствии постороннего с доверительным разговором придется подождать.
Искоса поглядывая на парня, она сердится: «Да что ж такое! Стоит – и стоит. Прирос!»
– Может быть… – бывший ученик спрашивает робко, – вы позволите мне войти?
Анна укоряет себя: как же она раньше не догадалась! Освобождая ему дорогу, она делает широкий жест, означающий учительское, почти материнское радушие.
