Какая коварная подмена! Вместо Бога-отца, на которого Анна трепетно надеялась, какой-то мутный, не пойми-разбери очкарик… Анна чувствует себя обманутой. За ушами не только шуршит, а даже похрустывает – будто сонмы бесчинствующих кузнечиков, проникших в ее бедную голову, сгибают и разгибают коленные суставчики. Анна машет головой. И слышит хруст шейных позвонков. Сейчас она измученная лошадь – и одновременно несмазанная телега; к тому же сверх меры нагруженная и выбитая из колеи.
Кем бы ни был возница, помыкающий Анной, он, вконец обезумевший, гонит ее по бездорожью, нимало не заботясь, что с нею станется: доберется до назначенного места или прямо посередь дороги рассыплется.
Анна бродит по дому, пытаясь за что-нибудь зацепиться – все равно за что, лишь бы остановиться. Из всего скопления вещей, обжившихся в Анниной квартире, ей в глаза бросаются самые что ни есть повседневные: чугунок, облитый красноватой растрескавшейся эмалью; мамочкина любимая чашка «Слава Великой Победе!», которую вручили в нагрузку к юбилейной медали; трехлитровая кастрюля, пожелтевшая от времени…
Пока мамочка была жива, они вели себя смирно – но сейчас сплотились, выступили единым строем: стоит Анне коснуться любого из этих экспонатов, и ее накрывает беспросветной печалью: будто она не дочь и даже не смотрительница домашнего музея, где всякая вещь так или иначе связана с памятью о недавней горькой утрате, а птица, запертая в клетке, на прутья которой наброшен черный платок, шерстяной, с длинными спутанными кистями, – мамочка в него куталась, спасаясь от сырости, стоящей в каждом ленинградском доме, в особенности осенью, пока не включили паровое.
Тут Анна стала замечать, что рядом с кухонными в памятный строй встали и другие, проросли воспоминаниями, но уже не мучительными, а на удивление светлыми. Глядя на эмалированный таз, Анна вспомнила, как они вдвоем с матерью ходили в общественную баню. Летом, когда в доме отключали горячую воду. «Прежде чем усадить меня в шайку, мамочка тщательно ее мыла, даже ошпаривала, обдавала крутым кипятком». Табуретка, попавшаяся ей под ноги, напомнила об ушибах и ссадинах: мамочка (не эта вздорная старуха, чьи придирки и капризы Анна вынужденно терпела, а мать ее детства) сажала ее на табуретку, мазала кровоточащие места зеленкой и потом на них дула, унимая жгучую боль.
Светлые воспоминания множились – словно дух матери, следуя за дочерью с сухой тряпкой, стирал все грубое и злое; заодно и пыль нелепых наговоров – пыль, которую оставила ее московская сестра.
«Твоя мама до смерти его боялась».
Никого она не боялась! Анна водит пальцем по гладким сухим поверхностям. Будто чертит прерывистую пунктирную линию, оставляя в пробелах все дурное, чем двоюродная сестра тщилась очернить их семейную память, засеять снытью недостоверных домыслов, что грозят забить собою все светлое, трепетное, культурное, чем издревле богата наша родимая земля…
Ее борьбу с сорняками прерывает телефонный звонок. Анна выходит в прихожую; машинально вытирает руки о фартук и берет трубку. Мужской голос спрашивает Павла.
– Павлика? – она удивленно переспрашивает. – А его нет дома…
Незнакомый голос благодарит и пропадает.
Анна вопрошающе смотрит на жабу – та делает вид, будто снова заснула; надулась и спит.
Снова звонок. На этот раз не телефонный.
– Явился наконец… – Анна бормочет и идет к двери. – Ключи забыл…
На всякий случай она заглядывает в дверной глазок. На лестнице темно. Будь на дворе ночь, Анна объяснила бы это перегоревшей лампочкой – но в том-то и дело, что сейчас не ночь, а день. Мальчишки, что ли, балуются?..
Собираясь ущучить озорников – взяли моду, бегают по этажам, залепляют дверные глазки; залепят жвачкой, позвонят в дверь, а сами деру! – и след их, бессовестных, простыл, – Анна распахивает дверь, едва не пришибив парня в полицейской форме.
Голубоглазый полицейский смущается – шаркает ногой, перекладывает папку из руки в руку. Говорит:
– Откройте. Полиция, – и, видно, смутившись окончательно, надвигает поглубже на лоб фуражку с широким околышем, одергивает черную форму.
Анна стоит в дверях, не понимая, что еще кроме двери она должна открыть. И тут, к своему вящему облегчению, узнает в нем того самого участкового, который приходил, чтобы удостоверить мамочкину смерть.
– Вы… по поводу покойной?
– Какой покойной? – участковый вскидывает тонкие брови.
– А ее похоронили. – Вспомнив, что перед нею не абы кто, а должностное лицо, Анна уточняет: – Вчера.
– Здра-авствуйте, дорогая Анна Петровна! – Из-за полотна открытой двери выходит мужчина. Невысокий, крепкого телосложения, на вид лет сорок или тридцать пять. – Не узнаёте? – он качает головой укоризненно. – А ведь я у вас учился. Ваш, можно так сказать, ученик.
Под его укоризненным взглядом Анна чувствует неловкость: если судить по возрасту, этот незнакомец из тех ее возлюбленных «первенцев», в кого Анна Петровна вложила всю свою молодую душу.
