– В принципе, можно и сейчас. Хотя… Окей, давайте попробуем. Как говорится, попытка не пытка. – Он заворачивает рукава рубашки, энергично потирает руки.
Стоя за плечом своего взрослого ученика, Анна ждет, когда все плохое, опасное, исчезнет. Ее мальчик возвратится на прямую дорогу, с которой если и сошел, то, уж конечно, не намеренно, а случайно. Оступился. Совершил необдуманный поступок.
Сейчас, когда судьба Павлика в надежных руках, Анна невольно любуется ловкостью, с какой эти опытные, умелые руки бегают по клавишам, извлекая какие-то картинки, по большей части военные: пулеметы, ружья, пистолеты – в этом она совсем не разбирается, – впрочем, на то и мальчишки. Не в куклы же им играть!
– Видит бог, не хочется вас пугать. – Ученик отвлекается от поисков. – Но боюсь, поверхностной чисткой не обойдешься. Всё намного серьезнее. Вот, взгляните сами…
Анна смотрит на экран, где вспыхивают и гаснут какие-то схемы, похожие на вкладки из школьного учебника истории: разноцветные стрелки – направления главных ударов, которыми обмениваются «наши» и «фашисты». Но какое отношение это имеет к Павлику?
– Вашему сыну грозит нехорошая статья. Дело, Анна Петровна, пахнет терроризмом.
Анна втягивает ноздрями воздух, пытаясь уловить посторонний запах.
Может быть, ее ученик шутит?
Но нет. Он сама серьезность.
– Подготовка к совершению теракта. Налицо косвенные признаки. Все зависит от того, в чьи руки попадет… Ради вас, – он смотрит ей в глаза, – я готов пойти на нарушение.
В ее учительской судьбе это слово сыграло благотворную роль. Вся ее профессиональная жизнь началась с прямого нарушения Трудового кодекса. Анна чувствует прилив веры и надежды. Словно прямо сейчас получила неоспоримое доказательство того, что жизнь в конечном счете справедлива. Основание этого доказательства покоится на монолитном камне лучшей в мире педагогики.
– Надеюсь, мы друг друга поняли.
Анна кивает.
Ловкие пальцы бывшего ученика и будущего спасителя шарят в ящиках стола. Ей стыдно за ужасный беспорядок, который сын развел у себя в ящиках, где всё вперемешку: обрывки бумаги, канцелярские скрепки, половинки сломанных ножниц, разноцветные палочки, кажется, их называют «флешки»…
– Так. – Ученик выдергивает из гнезд спутанные шнуры. Осматривает поверхности. – Вроде бы всё…
Подхватив металлический ящик, направляется к двери.
Анна идет следом. Сейчас, когда первые страхи улеглись, она чувствует некоторое смущение: ученик пришел к своей учительнице – неловко отпускать его без чая. Во всяком случае, надо предложить.
– С вареньем? С вишневым. Или с крыжовенным. Как же я люблю домашнее варенье! Обязательно. – Он широко улыбается. – В следующий раз.
– Ну что ж, – Анна слегка разочарована. – В следующий так в следующий…
– Через неделю… через неделю. Какой у нас день? – беззвучно шевеля губами, ученик считает дни. – Заодно представлю отчет о проделанной работе. Надеюсь, к понедельнику ваше варенье не прокиснет? – Он прижимает металлический ящик к мускулистой груди.
– Не беспокойся. – Анна мельком оглядывает полки, заставленные стеклянными банками. – Оно стерилизованное. Посидим. По-домашнему, на кухне. Расскажешь о своей жизни…
Он бормочет:
– На кухне так на кухне… посидим… Вроде ничего не забыл?
Анна спохватывается: планшет.
Пока она ходила на кухню за планшетом, ее бывший ученик успел поставить ящик на табурет.
– Вы позволите?
Разумеется, Анна позволит. Когда на карту поставлено спасение Павлика…
– Так. А это у нас кто?
Анна заглядывает сбоку. Торопится объяснить, что ничего такого не делала, – она понятия не имеет, что это за очкарик, бог знает, откуда он взялся; может быть, она сама виновата – на что-нибудь не на то нажала…
Но ученик ее не слушает, водит пальцем по экрану. В глубокой задумчивости сует планшет под мышку.
– Не волнуйтесь, Анна Петровна! Выясним. Разберемся.
На дне его отрешенных глаз шевелится что-то теплое – и большое, как тоска о несбывшемся, далеком.
Анна закрывает дверь и выходит на балкон. Смотрит, перегнувшись через перила. По асфальтовой дорожке – с ящиком в руках, с планшетом под мышкой – шагает ее бывший ученик. Он подходит к машине, похожей на маршрутку. Боковая дверь с хрустом откатывается, наружу выскакивают двое – на мгновение Анне кажется, будто эти двое не люди, а маски.
Ученик садится в машину. Люди, похожие на маски, коротко оглядевшись, – следом. Еще мгновение – и маршрутка трогается с места, вливаясь в сплошной поток машин.
Внизу пустой газон, поросший травой и чахлыми кустиками. Словно не было ни ученика, ни маршрутки с темными стеклами, ни этих двоих, у которых вместо лиц – маски, похожие на черные рваные чулки.
С трудом, преодолевая слабость, она доходит до материной комнаты. Ложится на диван.
Ее изможденное сознание плывет, становится нецепким – будто она не лежит на черном кожаном диване, а бредет по какой-то болотистой местности, под ногами хлюпают кочки; с каждым шагом жижа становится все глубже и все гуще. В полусне Анна догадывается: чтобы выбраться на сухое, она должна вспомнить, как зовут ее бывшего ученика.
