И вот она уже не в лесу, а в кабинете директрисы, где решается судьба какого-то мальчика. Но самого его нет. Вместо него мать – стоит и слушает, покорно кивая, дергая (будто в такт торопливым кивкам) концы накинутого на плечи платка. То за один конец, то за другой. Анна стоит сбоку. Она видит вспухающую красную полоску там, где шерстяной платок касается шеи.
«Или – вы! Как ответственная мать, – директриса тычет в сторону матери острием великолепно отточенного карандаша, – принимаете неотложные меры. Или – мы, как учебно-воспитательное учреждение, берем эти меры на себя. Либо детская комната милиции с перспективой на подростковую колонию. Либо спецшкола для особо трудных подростков. Я все сказала». – Валентина Дмитриевна вставляет карандаш в пластиковый стакан.
Анна явственно слышит хруст.
Во сне она знает: это не грифель. Так хрустит и ломается судьба. Анна хочет замолвить словечко за невидимого мальчика, но под суровым взглядом директрисы сникает: кто она в сравнении с Валентиной Дмитриевной, многоопытным педагогом?
Между тем тревожный сон не кончается. Вот и он, нарушитель школьного спокойствия, по которому плачет детская комната милиции (за давностью лет Анна не различает его лица – только школьную форму: серый, купленный на вырост костюмчик); поддергивая слишком длинные, наползающие на щиколотки брюки, он идет навстречу матери по длинному школьному коридору. Мать обнимает его за плечи. Они заходят за угол. Анна слышит детский крик и отчаянный женский плач.
Она срывается с места, бежит, забегает за угол.
Мать, неловко замахиваясь, бьет сына кулаками. Под градом жалких, сыплющихся на него ударов он кричит:
– Где мои вещи? Отвечай!
Сознание всплывает брюхом вверх, как отравленная рыба. Анна спускает с дивана ноги, всё еще связанные путами сна. Такого же нелепого, как отчаянный крик Павлика:
– Куда, куда ты их дела?!
В дверях – как картина в дубовой раме – его дикое, перекошенное отчаянием лицо.
Анна силится объяснить. Подробно, с самого начала, – про бывшего ученика, который обещал, что это ненадолго, чтобы только стереть все опасное и лишнее…
– Стереть?! Ли… шнее?! – сын захлебывается слюной. – Там… Моя игра! Схемы, заготовки… расчеты…
– Подготовка к совершению теракта, – Анна придает своему голосу суровости. – Это, сыночка, не игра.
Павлик издает короткий стон.
Ее суровость как рукой сняло.
Он – ее плоть и кровь: ее сердце, печень, сосуды; отеки в ногах, ломота в спине, сверчки за ушами. Ее любимый, ее единственный мальчик, ради него она готова на все. Если скажут: предай – предаст; если скажут: убей – убьет…
– Господи, какая же ты… дура! – Сын смотрит на Анну пустыми невидящими глазами.
Анна жмурится. Трясет головой, сбрасывая дрожащий, желеобразный морок, в который ввергнута сыновней жестокостью. И слышит удар входной двери. Не удар, а выстрел.
К счастью, она не убита, а ранена. Тяжело, но не смертельно: мальчик расстроен, не сдержался, выкрикнул первое попавшееся, с детьми такое бывает, особенно с мальчиками… девочки – совсем другое дело, ей не припомнить случая, чтобы какая-нибудь девочка…
Сейчас, когда марлевая повязка на рану наложена, Анна думает: что же ей теперь делать? Ждать, когда Павлик остынет и вернется?.. Или не ждать, а действовать?.. Она подходит к завешенному зеркалу. Если мамочка ее слышит, пусть ответит.
Складки простыни морщатся: а я говорила, предупреждала; родила невесть от кого – терпи.
Анна безропотно кивает: да, мамочка, конечно, я терплю, ты права, ты говорила, предупреждала, – между тем рука тянется к зеркалу, срывает белую тряпку. Сколько Анна себя помнит, даже в минуты душевной ярости мамочкины глаза были исполнены холодным спокойствием – сейчас мамочка растеряна: сорвав завесу, дочь застала ее врасплох.
Анна смотрит, набираясь решимости. Напоследок, прежде чем мамочка окончательно исчезнет, она, всегда покорная дочь, имеет право задать один вопрос. Мать обязана ответить: чего, чего она добивалась, терзая свою единственную любимую дочь?
Мать усмехается: единственную – да, но с чего ты взяла, что любимую?
Ну как же, мамочка! В детстве, когда мы вдвоем ходили в баню, вспомни, прежде чем усадить меня в чужую грязную шайку, ты обдавала ее крутым кипятком… Разумеется, обдавала! Только этого не хватало! Подцепить какую-нибудь пакость, заразу… А по утрам – по утрам ты меня причесывала – больно, но я терпела, я знала, это не со зла, а потому что тонкие волосы. Вплетала ленточки в косы… Ну уж, косы! Вот у меня – да, была коса, а у тебя – призрак матери хихикает – мышиные хвостики… Ладно, Анна готова согласиться, хвостики так хвостики. Вспомни, как ты мазала мои коленки зеленкой, а потом дула на ссадины, чтобы унять боль…
Призрак матери, стоящий в зеркале, молчит, словно набрав жидкой амальгамы в рот. Анна приглаживает волосы – мамочка отвечает ей тем же жестом. Со стороны дочери этот жест означает смирение. А со стороны матери?
– Помнишь, когда ты еще работала в школе, у тебя была умная приятельница…
Анна с готовностью подсказывает:
– Наталья.
Мать надменно вскидывает брови:
