Повелитель вещей полностью

Пока отец возился у плиты, он украдкой осматривался: не кухня, а каморка, даже не верится, что такие бывают; потолок – встань на цыпочки, достанешь. В остальном кухня как кухня: раковина, сушилка для посуды, окно с широким подоконником; на подоконнике – только сейчас заметил – электрические приборы. Этот, с краю, похож на мясорубку; а это – кофеварка? Мысленно пожал плечами: на кой черт одному кофеварка – в ковшике, что ли, не сварить? В том, что вы-отец окружил себя крутой техникой, читалась какая-то скрытая беспомощность. Он почувствовал укол жалости, похожий на укол совести – но легкий, не сравнить с тем, что он порой чувствовал, оглядываясь на мать.

Отец поставил перед ним полную тарелку и сел напротив. Молчал, но так, что было понятно: ждет подходящего момента. О том, что расспросов не избежать, говорили его глаза. Ни разу не беспомощные. Наоборот. Собранные, чтобы не сказать въедливые.

Утолив голод, он вытер губы тыльной стороной ладони. Хотел включить домашнюю заготовку (про то, что мать якобы на даче), но что-то мешало.

Он поднял глаза на отца и понял – что. Четыре года назад, когда отмазывал его от армии, отец выглядел крепким, уверенным в себе мужиком. Сейчас как-то весь высох, исхудал. Болеет он, что ли?.. Дернул плечом и начал рассказывать: все как есть, без вранья, но коротко, не вдаваясь в подробности. Начал с главного – с конкурентов: явились в его отсутствие, задурили матери голову. Отец слушал. Кивал. Изредка переспрашивал. Но вопросы задавал странные: как эти конкуренты выглядели? Что они сказали?..

Он и сам не понял, как получилось, что отец, хитрый журавль, выклевал все до донышка; вернее, почти до донышка, где занозой торчал этот, с револьвером, в кожаном фартуке, в круглых запотелых очочках. Мелькнула мысль: признаться – вырвать гноящуюся занозу. Но чутье опытного игрока подсказывало: про «Повелителя вещей» – можно; про портал, куда выкладывал бабкины безумные россказни; даже про самолет (который якобы сбил, когда валял дурака, воображая себя соратником Реконструктора); а про деда – нет, про деда нельзя.

Через годы, когда память об их – второй и последней – встрече затянуло ряской времени, он не раз пытался представить, как сложилась бы его жизнь, если бы эта подсказка не сработала? Стал бы отец во все это вписываться, впрягаться, знай он, кто перед ним: внук палача…

Из всего вороха вещей, который он вывалил на стол, отставив в сторону пустую тарелку, отец выбрал самое, на его взгляд, неважное. Спросил: а что такое портал?

Он начал объяснять, но сбился, запутался. Подумал: чем объяснять, проще показать. Кликнул самое первое, собравшее чертову тучу лайков и просмотров, – бабкину чумовую комедию про военный госпиталь, куда ее будто бы доставили. Весной ему казалось смешно; особенно на фоне картинок из телика: наши доблестные ополченцы, завсегдатаи военторгов, бьются с укрофашистами. Но сейчас, вслушиваясь в ее беззащитный доверчивый голос, ежился, кляня себя за несусветную глупость.

Отец досмотрел ролик до конца – до последних бабкиных слов «Как же мне жить – слепой!», встал, сделал пару шагов от стола к двери, вернулся, сел на табуретку – сидел, постукивая пальцами по столешнице. Тук-тук. Тук-тук. Тоже мне, эксперт.

Потом вдруг сказал:

– Нет. Это не конкуренты. Это они, – и ткнул пальцем в потолок, низкий, давящий на голову.

Он не понял, хотел переспросить. Открыл было рот – и тут навалилась такая усталость, словно все, через что он прошел, собралось в одной-единственной точке, тлеющей в мозгу: лечь и закрыть глаза, уйти из этого невыносимого мира в другой, лишенный вещности, – туда, где они будут одни; вернее, вдвоем. С нею, со Светланой. И больше никогда, никогда не возвращаться.

Как назло, отец говорил и говорил (он кивал, косясь на круглый циферблат: короткая стрелка настенных часов подбиралась к трем), убеждал, насколько всё серьезно, уж если они вцепились, просто так не выпустят – в асфальт закатают; и не таких-де закатывали.

– Меня? – он спросил равнодушно. – За что?

И тут же об этом пожалел. Отец завел бесконечную волынку про каких-то диссидентов, которым шили вялотекущую шизофрению, закалывали лекарственными препаратами; про какой-то Владимирский централ, куда свозили политзаключенных, не всех, а голодовщиков и жалобщиков. Нес, короче, полную дичь, похожую на безнадежно устаревшую игру, с мутными, не пойми-разбери правилами, в которую какие-то неведомые люди, не люди, а призраки, играли сто лет назад – когда его и на свете не было. Мало ли кто во что тогда играл, ему-то на кой черт вникать!

Вспомнив наконец о времени, отец постелил ему на диване, себе – на раскладушке. Сказал, что все последние месяцы страдает бессонницей; хоть на диване, хоть на раскладушке – все равно не уснет.