Чайник вскипел. Первые пару минут они смаковали «Наполеон» в тишине.
– Вкусно? – спросила Мари.
Варя, набив щёки, смогла только жестами показать, что ей очень нравится торт. Прожевав, она спросила:
– Слушай, а почему ты подарки не любишь?
– Больно нужно потом чувствовать себя обязанной.
– Марь, ты где так сильно стукнулась, что думаешь быть обязанной перед соседками в комнате? – усмехнулась Варя.
Мари, улыбнувшись и молча опустив в глаза в кружку, размешала сахар в чае и подвинула кружку к Варе.
– Тебе восемнадцать или девятнадцать исполняется?
Короткий звенящий звук – бокал и чашка чая пошли врозь, к юным девичьим губам. Отпив крупный глоток, Мари кашлянула, прикрывшись ладонью – вино оказалось крепким, и ответила:
– Нет, двадцать два.
На этом моменте Варя здóрово поперхнулась чаем, пришлось хлопать её по спине, пока она сквозь кашель не прохрипела:
– Да оставь ты, вчерашний ужин выбьешь.
Стоило лишь Варе отдышаться, она сразу уточнила:
– Мне не послышалось? Двадцать два?
– Ну да, а что такого? – удивлённо и очень просто спросила Мари.
– Я всю жизнь думала, что мы с тобой ровесницы. Что ты не так давно закончила школу, сдала ЕГЭ, отпраздновала совершеннолетие…
Мари слушала её, улыбаясь:
– Вообще давно надо было тебе сказать. Варь, я знаю, ты не будешь излишне языком болтать, но всё же пообещай мне, что никто не узнает лишнего о моей жизни, прошу.
Варя кивнула и сглотнула ком в горле. Мари заметила её смятение и рассмеялась:
– Да не пугайся ты так. Не у всех же девчонок жизнь лёгкая. Подумаешь, сбежала в университет от мужа.
Варенька, глаза по пять копеек, аж побледнела:
– От какого мужа?
– Какого-какого, – горько усмехнулась Мари, водя указательным пальцем по горлышку бутылки, – от жестокого.
Она коротко вздохнула, будто собираясь пить что-то крепкое, подняла глаза от вина и направила все камни предстоящей истории на растерянную соседку:
– Мне было шестнадцать, когда я впервые заметила его в храме на службе, и он занимал все мои мысли с тех пор, как я его увидела. Высокий, широкоплечий, с честным, невероятно праведным взглядом – он казался мне похожим на пастора. Так я его всегда и называла в дневнике – Пастор. И непременно с большой буквы. Чем ещё заняться в религиозной семье, как ни записью собственных мыслей? Я вела дневники, сколько себя помню. И первый раз, когда мы заговорили, датировался, кажется, двадцать первым апреля. Он пришёл в наш дом на воскресное собрание. По взгляду Пастора я поняла, что он не удивлён тому, что увидел меня здесь. Я решила, что он тоже наблюдал за мною в храме, и окончательно отдалась томному трепету первой симпатии. В том, как развивалось наше общение, не было ничего необычного, кроме того, что он очень скоро, буквально через полтора месяца после знакомства, две недели из которых мы с семьёй уезжали паломничать, он пришёл к родителям и попросил моей руки.
Что нужно девчонке шестнадцати лет кроме такого лестного внимания старшего мужчины? Пожалуй, и ничего. Я, не раздумывая, согласилась, ведь это было то самое заветное «замуж» – предмет мечтаний и зависти, конечная цель и мечта, лакомая для многих девушек стабильность. Кто ж тогда знал, что изнанка брака выглядит порой совсем иначе? Точно не шестнадцатилетняя я, ставшая в одночасье гордостью родителей. Те радовались, что на их дочь обратил внимание самый обеспеченный и влиятельный человек в общине и что они, может, смогут получить от него помощь в выплате налога…
– Налога? – перебила её Варя. – Мари, Господи, да это же настоящая секта.
– Ну не сказала бы, – возразила та. – Мы многое получали взамен…
– Что? Благословление божье? Марь, религиозное образование, имеющее лидера и финансовую структуру – это в нашей стране называется сектой, и ваша «церковная община» полностью подходит под описание.
Мари вздохнула и улыбнулась:
