Так вот, проводил я детей домой, Птенец уехал за четыре с половиной тысячи километров от меня и поступил на первый курс ветеринарного дела. Периодически просил у меня разного рода учебную литературу, иногда делился музыкой. А потом очутился на каникулах в Москве и пропал.
Я верил в сознательность этого ребёнка и почти не переживал о том, что если Птеня попала в трудную ситуацию, она не только из неё выберется, но ещё и всех вокруг из трясины вытащит.
Тем летом я много работал, чуть ли не из кожи вон вылез, чтобы накопить на поездку в Питер. А пересадка была где? Конечно, в Москве.
И не поверишь, каково было после пятичасового перелёта, уже во Внуково, получить сообщение о том, что Птенец всё ещё в этом городе, только вышел из больницы, поправлял психическое здоровье всё это время. Правда, я не знал, что с ним могло быть не так, она ведь никогда не говорила об этом, да и потом – лишь с иронией и вскользь. Сорок минут на маршрутке, час на метро, пятнадцать – пешком, и вот он передо мной живой мираж: повзрослевший на год Птенец, с отросшими волосами и большими синяками под глазами, искренне рад видеть меня.
Мы гуляли почти вплоть до моего вылета в Питер, и уже впоследствии оказалось, что эта встреча была для Птенца спасительной тропой возвращения к нормальной жизни. Действительно, с того момента у неё всё пошло в гору: вернулась к учёбе, начала писать роман о студенческой жизни, даже в какой-то момент поехала с родителями заграницу… А у меня после самой лучшей поездки в Питер всё покатилось к чертям. Началось с того, что распались лучшие в моей жизни отношения. Так глупо и плохо. Так плохо, что даже хорошо. Дальше я углублялся и углублялся в причины своей боли. Даже свеженаписанный роман Птенца усугублял. Кто что в нём увидел, а я – напоминание о той же боли. И всё вокруг способствовало, всё вело к одному, но сосед по комнате в общежитии трижды помешал этому, и я остался жить дальше.
Но жизнь студенческая не терпела долгого горя. Через пару дней после третьей попытки меня вместе с командой вуза отправили на научные дебаты в Воронеж. Так расстояние между мной и городом, где жил Птенец, сократилось до пятисот километров, но я даже не надеялся на встречу, ведь как раз в то время, она путешествовала заграницей с родителями. Но она приехала. С самолёта – на первую пару, с неё – на попутку. Мы снова пересеклись всего лишь на день. Это был поворотный момент, в который я захотел зацепиться за жизнь и выбраться из той топи, в которую сам же зарывался до сих пор. Когда я как-то совсем невзначай пошутил о том, что жизнь моя теперь ничего не стоит и что терять её не жалко, она расплакалась. Так, будто я только что попытался умереть у неё на руках. Прямо посреди улицы, забыв обо всём кроме моей трагичной потери любви к жизни, она тяжело и долго рыдала. Помню, я тогда очень удивился тому, что могу быть так ценен для кого-то.
Вот как всё изменилось за пару месяцев: в августе я помогал Птенцу реабилитироваться и мало-помалу возвращаться в социум, а теперь, в ноябре, она вытягивает меня из похожих проблем.
В тот день рухнула стена субординации. Птенец больше не был моим самым осознанным ребёнком, а я перестал быть её вожатым. Мы стали настоящими, крепко связанными половиной километража России друзьями.
Через полгода мы, оба уже относительно здоровые, пили «Ягермайстер» у Финского залива в Петербурге. Ещё позже – гуляли в переулках около Старого Арбата и по Подмосковным лесам. Жизнь не оставила мне сомнений в том, что как бы далеко от меня ни оказался Птенец, мы обязательно встретимся.
Внешний мир, наверное, счёл, что мы оба ходим по слишком тонкому льду: у Птенца то и дело спрашивали, вместе ли мы, но для нас обоих было очевидно, что с отношениями эта ментальная связь ничего общего не имела. Когда я отращивал бороду, Птеня подстригала её мне. Да, на это дело у неё глаз был намётан. А я ей однажды даже волосы покрасил. Белая, она была похожа на норвежку, и мне на секунду захотелось так же, чтобы стать окончательно её старшим братом… Глупые, безрассудные мысли иногда лезут в головы тех, кто обязан быть серьёзными. Но Птенцу я больше не вожатый. Я Птене – друг, с которым она к полуночи едет в центр Питера за пельменями, а потом, словно совсем дурная, перебегает через Невский в неположенном, чтоб успеть в метро до закрытия…
Вожатый замер. Во взгляде его что-то застыло, что-то больное, надрывное, но это продлилось не дольше секунды.
– Можно я закончу на хорошем? Мы переехали в один город. Та-дам. Зе энд. Конец.
Варин сон как рукой сняло. Конечно, ей было интересно, что случилось с этой девочкой. Но влезать в, как видно, свежую рану, не хотелось. Личные границы её нового знакомого, похоже, были обнесены забором с колючей проволокой.
Она ещё раз оглядела нового вожатого: из-под цветастой накидки торчала форменная вожатская футболка, на правой руке – тату на полруки с инопланетянином…
– Как зовут-то тебя? – только додумалась спросить Варя.
– Зови Шер.
– Настоящая экзотика, а не имя.
– Нет, всего лишь сокращение от Шерлока, – усмехнулся вожатый.
