Со временем запасы рассказов о детях истощились, а пополнялись они не так скоро, как чтобы заполнять все алёнины вещания, и она начала говорить о жизни в целом, но делала это так радикально и осуждающе, что Варю волей-неволей брал какой-то испанский стыд. Почему ругает она абстрактных людей, а попадает так близко к больному? Варя не знала, но всё ещё пыталась свалить всё на свою природную чувствительность. К тому же она дорожила маленькой компанией, выкатывающей на берег моря после планёрок в расслабленную ночь под жидкий лунный свет. Там было много других хороших девочек и мальчиков из педсостава, с которыми Варя старалась общаться больше, чтобы абстрагироваться от Алёны.
И всё же то, что они изо дня в день оказывались рядом, копило в Варе раздражение. В любой, даже локальный разговор, возникший в компании, рано или поздно вливалась Алёна, и тогда все участвовали в беседе, кроме Вари: она чувствовала себя вытесненной и молчала. А Алёна будто бы и разницы не почувствовала оттого, что кто-то не включён в обсуждение. И Влас, и другие вожатые будто бы не замечали того, как поверхностны её выводы о бытии. Чем была её жизнь до лагеря? Не иначе как рутиной. Но тогда откуда она взяла право рассуждать о том, чего никогда не знала? Со своим скудным жизненным опытом она херила отношения в присутствии влюблённых, большие города – при москвичах и петербуржцах. Один раз ни с того ни с сего заявила, что английский юмор понимают только интеллектуалы.
– Ну вот не может он быть глупым, если понимает…– вещала она.
И тут Варино терпение лопнуло:
– Это что ещё за оригинальное мерило ума? – не постеснялась перебить она.
– Всмысле? – прервалась Алёна.
– Ну вот предположим, человек в другой среде рос. Другие книжки читал, и в школе учил немецкий. И что, он сразу плох?
И тут куда-то делась вся алёнина коммуникабельность. Диана и Ника, сидевшие рядом с ней, тоже замолчали и обратили внимание на Варю, из-за чего последняя смутилась, порозовела, но отступать было поздно, и она продолжила:
– Кто сказал, что все обязаны понимать друг друга, чей-то дурацкий юмор?…
А Алёна, будто почувствовав стеснение Вари перед обращёнными на неё взглядами и нарочито громко прервала её слова на середине:
– Да тут только дурак не понять может…
– Может ещё порассуждаешь на тему того, кто такой дурак? У тебя же богатый опыт в вешании ярлыков, – перебила её Варя в ответ уже более твёрдо и уверенно. «Не клади палец в рот, сука, я ведь и кусаться умею», – думала она, готовясь парировать следующие слова.
Но Алёна не ответила. Видимо, Варино непонимание работало и в обратную сторону.
Только тут стало заметно, что вся компания хранила молчание и уже несколько минут наблюдала за ними двумя. Шумело только море. Собрав волосы в хвост и туго перевязав резинкой, Варя поднялась, размяла затёкшие ноги:
– А теперь мне пора к детям.
И зашагала к калитке.
– Варь, подожди, – догнал её Влас. – Ты чего так набуянила? Алёна же вроде неплохая девка.
– Неискренний, хитрящий человек не может быть хорошим.
– Да что она такого сделала?
– Все эти её фишечки должны браться от чуткого прислушивания к самому себе, а не от хреновых попыток понять что-то необычное и стать вроде как «модной». Этот спектр необычных увлечений она использует как ступеньку, становясь на которую, вроде как можно смотреть на всех свысока.
Влас остановился, и остановил Варю за руку.
– Стоп, да у тебя же ПМС29.
– Это тут не при чём. Давно пора было сказать, что она дура.
Влас так до конца и не понял, что произошло у Вари с Алёной или у Алёны с Варей, но, может, это и не было так важно, потому что совсем скоро проблема затерялась в суете подготовок к мероприятиям и конкурсам и бесконечных походов на море. Порой даже в душ сходить времени не было, и приходилось ждать аж конца планёрки, чтобы добраться до заветной чистой воды. Так что пьянки собирали всё реже, похмелье мучило ребят по утрам всё чаще, а к середине смены большинство совсем забросило ночные вылазки.
—–
