— Слыхала я, что в последнее время забирают детей — отпрысков дома Тайра, — сказала госпожа, — иных топят в воде, других зарывают живыми в землю, душат, закалывают, убивают разными способами… Какой же смертью умрет мой мальчик? Наверно, его зарубят, ведь он уже почти взрослый. Бывает, родители отдают ребенка на воспитание кормилице и лишь изредка его видят, но и тогда горячо любят и жалеют свое дитя… Что же говорить обо мне и о моем сыне! С того самого дня, как он родился, мы не разлучались ни на единый день, ни даже на краткий миг! Мне казалось — у меня есть сокровище, какого нет ни у кого в целом свете! Вместе с мужем мы лелеяли его днем и ночью! С тех пор как судьба против воли разлучила меня с супругом, только эти дети были мне утешением… И вот одно дитя по-прежнему здесь, со мною, а другого не стало! Как мне жить теперь дальше? Все эти три года душа моя замирала от страха, сердце сжималось от опасений, и все же не ждала я, что беда стрясется так скоро! С давних пор я всем сердцем уповала на бодхисатву Каннон из Хасэ, но, несмотря на мои молитвы, все-таки отняли у меня ребенка! О горе, может быть, в этот самый миг его убивают! — так причитала она, проливая неутешные слезы.
Настала ночь, но ей казалось, что грудь ее вот-вот разорвется, и сон не шел к ней, однако спустя какое-то время она сказала кормилице:
— Сейчас я ненадолго вздремнула, и во сне ко мне явился мой мальчик, он сидел верхом на белом коне и говорил мне: «Я так соскучился по тебе, что отпросился на час-другой, и видишь — приехал!» Потом он сел рядом и отчего-то выглядел таким грустным… И плакал так горько-горько… Тут я проснулась, подумала — уж не явь ли? — стала искать его, шарить вокруг — никого нет… Пусть это только сон, но зачем же он был столь кратким? О скорбь пробуждения! — так говорила она, рыдая.
Заплакала и кормилица. Долго тянулась ночь, мрак казался им бесконечным, и влажным стало промокшее от слез ложе. Когда петух возвестил наступление утра и настал день, вернулся Року Сайтоо.
— Ну что там? Что? — приступила к нему с расспросами госпожа.
— Покамест ничего страшного не случилось, — ответил Року. — Я принес вам письмо! — И он подал госпоже послание от юного господина.
Она развернула, взглянула… Письмо гласило: «Матушка, как ты, должно быть, страдаешь! Ничего дурного со мной пока не случилось, но я уже очень скучаю по всем домашним!» — так писал он, совсем как взрослый. Прочитав письмо, мать, не в силах вымолвить слова, спрятала письмо на груди и упала ничком на ложе. Поистине нетрудно понять, что творилось на душе у несчастной! Так лежала она долгое время. Наконец Року Сайтоо сказал:
— Беда может стрястись в любое мгновение… Я возвращаюсь!
Заливаясь слезами, мать написала ответ и подала письмо Року. Распростившись, он удалился.
Кормилица, не находя себе места от горя, выбежала из дома и побрела, рыдая, куда глаза глядят. Так шла она наобум, сама не зная куда, и тут какой-то человек внезапно сказал ей:
— Здесь, в глубине этих гор, на вершине Такао, есть храм Божьей Защиты, Дзингодзи. Князь Ёритомо весьма почитает настоятеля этого храма, праведного Монгаку. В последнее время настоятель ищет подходящего отрока — хочу, говорит, взять в ученики какого-нибудь отпрыска благородного дома…
«Счастливую весть довелось мне услышать!» — подумала кормилица; не сказав ни слова даже госпоже-матери, одна-одинешенька отправилась она на гору Такао и, обратившись к Монгаку, сказала:
— Вчера самураи забрали отрока, которого я растила с того самого часа, как приняла от роженицы, а нынче ему уже полных двенадцать лет! Вымолите ему жизнь и возьмите в ученики! — И, упав на землю перед монахом, она громко, навзрыд, плакала и кричала. Поистине видно было, что она не помнит себя от горя!
Праведному монаху стало жаль женщину, и он расспросил ее обо всем подробно. Поднявшись, она сказала ему в слезах:
— Я выкормила мальчика, близкого родича госпожи супруги князя Корэмори Комацу из дома Тайра. А люди донесли, будто он — родня самого князя, и вчера самураи его забрали.
— А как имя этого самурая?
— Он назвался Токимасой Ходзё!
— A-а! В таком случае пойду разузнаю! — сказал праведный Монгаку и отправился в путь.
И хотя слова его еще вовсе не означали, что для Рокудая уже миновала опасность, кормилица все-таки немножко воспрянула духом и, поспешно вернувшись в храм Прозрения, рассказала обо всем госпоже, а та в ответ ей сказала:
— А я-то думала, ты собралась топиться, и тоже хотела броситься в какую-нибудь речку или пучину…
Потом она расспросила ее обо всем подробно, и, когда кормилица поведала ей, что сказал праведник, госпожа воскликнула: «О боги, хоть бы он выпросил его, чтоб мне довелось снова его увидеть!» — и заплакала, молитвенно сложив руки.
Монгаку отправился в Рокухару, расспросил там, как было дело. Ходзё сказал ему:
