Потянулась нудная служебная лямка. Работать приходилось не только в суде, но и дома. Фёдор Михайлович считался хорошим переписчиком, поэтому ему давали переписывать рапорты и донесения, бумаги, требовавшие красивого почерка. Назначили жалованье: три рубля серебром в месяц.
Дядя очень интересовался службой племянника. Ежедневно спрашивал.
— Ну что, как служба?
— Ничего, — отвечал Федя.
— Судья ничего?
— Ничего.
Тётка была недовольна жалованьем. Ей казалось, что Федины способности ценят мало.
— Ты бы попросил, чтобы судья прибавил ему жалованья, — приставала она к мужу.
Дядя тоже был обижен, но просить судью ему не хотелось. Федя обиды не чувствовал. Он знал, что многие служащие, поступившие гораздо раньше, получали по рублю, а то и меньше.
Через два месяца пришёл указ губернского правления о зачислении.
Теперь надо было принимать присягу «на верность» службе».
Текста присяги Федя не знал, в суде присяжных листов не было. Пришлось ходить по присутственным местам. Какой-то добрый человек дал, наконец, присяжный лист. Федя пошёл в екатерининский собор напротив суда, отыскал в одном из приделов священника.
— Батюшка, а мне бы нужно принять присягу.
Священник оглядел его с головы до ног, пригладил густые рыжие волосы, повернулся к иконе и, перекрестившись, коротко сказал:
— Рубль.
Рубля не было. Пришлось идти к другому священнику.
Застал его в пустом приделе. Священник вытряхивал медяки из церковной кружки и складывал их столбиками.
— Батюшка, приведите меня к присяге. Я зачислен на службу в суд.
Батюшка замахал худенькими бледными ручками и с досадой ответил:
— Некогда мне, молодой человек, некогда, после!
Федя молча повернулся и пошёл. Выходя из придела, слышал звон вытряхиваемых денег и ворчливый голос:
— Чёрт! Застряло-таки…
В суд он вернулся злой: ходи, теряй попусту время.
Один из сослуживцев спросил, что с ним. Решетников рассказал.
— Где я возьму ему рубль?
— Да вы напрасно и ходили, — сказал сослуживец. — Присягу можно принять и здесь, в присутствии. И платить ничего не придётся. Вы скажите секретарю.
Федя так и сделал. Секретарь обещал позвать его, когда придёт священник.
Вскоре священник, действительно, пришёл. Фёдора Михайловича вызвали в судебный зал. Там уже было несколько арестантов, окружённых конвоирами. Арестованных приводили к присяге перед судом.
— Батюшка, вот этого ещё приведите к присяге, — сказал секретарь, кивнув головой на Решетникова.
Священник, ещё молодой, русоволосый, с большой свежей царапиной на левой щеке, удивился:
— Этого? Неужели такой молодой попался?
Федя вспыхнул. Только и не хватало, чтобы с ворами заодно считать!
— На службу определён, — пояснил секретарь.
— А!.. Да мне некогда. Ужо в другой раз.
Принятие присяги становилось нелёгким делом. Когда священник нашёл-таки время, Фёдора Михайловича вызвали в присутствие, велели встать около стола, за которым сидели судья и члены, и поднять кверху руку. Священник произнёс первые слова присяги. Фёдор Михайлович засмотрелся в окно на блестящую поверхность Исетского пруда.
— Вслух говорите! — сердито крикнул судья.
Решетников вздрогнул и не сразу понял в чём дело. Потом шёпотом стал повторять слова священника. Было тягостное состояние: зачем это всё? Он и не собирается изменять. Напротив, он будет служить верно, не так, как другие. Он будет делать всё, чтобы приносить людям пользу.
Однажды под воскресенье дядя сказал:
— Ты бы, Фёдор Михайлович, невод поглядел. Завтра рыбачить на Шарташ пойдём. Моя супруга, — он насмешливо повёл глазами в сторону Марьи Алексеевны, собиравшей на стол, — а твоя тётка рыбки свеженькой захотела. Надо уважить!
После обеда Федя починил невод, и они отправились на Шарташ. Наступал тихий, ясный вечер. По небу плыли облачка. На всём лежал тёплый отблеск заходящего солнца. Шли мимо Зелёной рощи. Этой дорогой можно было выйти к самым дачам на берегу веера.
Федя всей грудью вдыхал свежий смолистый воздух и думал о своём.
На днях он разговаривал с судьёй и дал ему прочитать свою драму. Тот прочитал и сказал сегодня:
— Неплохая драма получилась. Из вас может получиться литератор.
А когда обрадованный Федя попросил судью похлопотать, чтобы драму напечатали в каком-нибудь журнале, судья замахал руками:
— Что вы, что вы, Решетников! Как можно, скажут, что вы мне взятки даёте за то, чтобы я вас выдвигал. Лучше донесение прокурору перепишите.
Как же быть? Нет ни одного человека, который бы помог, посоветовал. Никто не хочет понять, что он серьёзно хочет стать литератором. Дядя, уж на что близкий человек и, кажется, любит его, Федю, а как он относится к Фединым сочинениям? Когда Федя сидит допоздна на своих полатях и пишет, дядя подходит, поднимает вверх голову, долго неодобрительно смотрит и, наконец, спрашивает:
— Ты что это опять пишешь?
— Я своё пишу, — ответит Федя.
— Кому?
— Да напечатать хочу.
— Я вот тебе напечатаю. Гаси огонь, пошёл спать.
— Я своих свеч куплю.
— Ох, смотри, парень, чтобы худа не было. Никогда не смей писать. Только бумагу мараешь. Читал бы лучше законы да из суда носил бы писать, чтобы жалованья больше дали.
