Решетников хотел сказать, что его выгнал секретарь, но ответил:
— Мне и здесь хорошо.
Губернатор сморщился и обратился к крестьянам:
— Вам что надо?
— Да насчёт земельки всё, ваше высокосиятельство.
— Опять за тем же! Я вам сказал, что ничего не могу сделать.
Один из крестьян, высокий, седой старик, повалился губернатору в ноги. Голова старика легла между вытянутых по полу рук с искривлёнными тёмными пальцами.
— Не обидь, государь!..
— Это что такое? Встань, любезный! Я вам сказал, что ничего не могу сделать.
— Вставай, дедушка, пойдём! — потянул старика молодой крестьянин.
Старик медленно поднялся с пола. Выпрямил с трудом спину, посмотрел на губернатора, сурово сжал губы и молча вышел. За ним вышли и остальные.
Феде стало жалко крестьян. Эх, если бы он имел силу! Не посмотрел бы так этот старик, не ушли бы так отсюда крестьяне…
Губернатор спросил:
— Вы что скажете? Кто вы такой?
— Решетников, — ответил Федя и подал свою докладную записку и формуляр. Губернатор посмотрел формуляр и докладную.
— Почерк у вас хороший. Переведу в свою канцелярию. Зайдите послезавтра.
Через день в назначенное время Федя снова отправился к губернатору. Тот же секретарь на этот раз встретил Решетникова с преувеличенной любезностью:
— Пожалуйте, господин Решетников. Начальник губернии ждёт вас не дождётся. Столоначальником вас назначил.
Решетников взглянул подозрительно. Что-то не понравилось ему в этой неожиданной слащавой любезности. А, может быть, и впрямь зачислили. Не столоначальником, конечно… Чего этот-то выламывается?
Вышел губернатор. На поклон Феди даже не кивнул головой.
— Я вам обещал, но… отказываю. Да, любезный, в моей канцелярии служат честные люди. А вы уже судились… за кражу корреспонденции. Идите, любезный!
Федя не трогался с места. Подскочил секретарь и взял легонько за локоть.
— Пожалуйте к выходу, господин… столоначальник воровского департамента.
Федя посмотрел в лицо секретаря и понял: это он сказал губернатору.
Розовое лицо секретаря, его маленькие усики, насмешливые серые глазки стали вдруг невыносимо отвратительными. Размахнуться бы, ударить бы изо всей силы по этому лицу…
Задыхаясь, Федя выбежал из приёмной.
Много дней ходил Фёдор Михайлович по разным присутственным местам. Везде отказывали. Дедушка советовал вернуться в Екатеринбург и продолжать службу в суде.
— Ныне так не определят на службу. Надо взятку дать. А где у тебя деньги?
— У меня есть три рубля.
— Ну, сходи к казначею к губернскому.
Фёдор Михайлович пошёл. Казначей принял его грубо:
— Что надо?
Потом, прочитав докладную записку, сказал:
— Вакансий нет. Убирайся.
— Я вам заплачу.
— Ну?
Казначей выжидающе, исподлобья посмотрел мутными глазами на Решетникова.
— Сколько прикажете?
— Двадцать пять рублей.
— Я не могу теперь дать… У меня всего три рубля. Я выплачу.
Казначей повернулся на стуле и крикнул:
— Гаврило, проводи вот этого!
Кое-как удалось устроиться без жалованья в уголовную палату, но и тут ничего не вышло.
Один из мелких чиновников, «шельма в белых брюках и жилете», как сразу назвал его Решетников, забежал в канцелярию и, размахивая докладной запиской Феди, закричал:
— Вот какие люди к нам просятся! Смеют они проситься! Где секретарь? Пусть он выведет на справку его подсудность!
Из уголовной палаты пришлось уйти.
От дяди приходило письмо за письмом. Василий Васильевич настаивал на возвращении племянника, уверял, что «поэзия для жизни служит вредом», давал бесконечные советы, как нужно держаться с начальством. Всё это только ухудшало настроение. Возвращаться в Екатеринбург… опять в суд, опять на полати… кажется, легче было умереть.
И Фёдор Михайлович снова отправился искать службу.
Оставалась только казённая палата. Пошёл туда без всякой надежды на удачу. Решетникова провели к председателю палаты Толмачёву.
Обрюзглое лицо с седеющими бакенбардами не понравилось Феде, но разве он мог выбирать! Он подал свою докладную записку и формуляр.
Сложив тонкие губы в брезгливую гримасу, Толмачёв быстро пробежал глазами бумаги и нехотя уронил:
— Будете неделю на испытании.
Подсудность пришла за Решетниковым и в казённую палату. В отчаянии он готовился уже уйти и отсюда, но неожиданно его зачислили в штат, на пять рублей жалованья. Федя обрадовался. Правда, жалованье было маленькое, его целиком приходилось отдавать дедушке за стол и квартиру, не оставалось даже на табак. Но что же делать — это было всё-таки лучше, чем возвращение в Екатеринбург.
Конечно, жизнь была не такой, о какой он мечтал. Полной свободы, живя у дедушки, он не имел. Даже читать он не мог. Дедушка любил выпить, а выпивши, становился очень разговорчивым и требовал, чтобы внук выслушивал его длиннейшие рассказы.
Федя стал прятаться с книжкой в каретник. Но дедушка находил и здесь и обижался, что Федя не хочет разговаривать с ним.
— Да мне читать надо! — отвечал Федя.
— Смотри, парень, не зачитайся! — предостерегал дедушка, садился на край возка, в котором сидел Федя, и начинал рассказывать о чём-нибудь длинном-длинном, путаясь, перескакивая с одного на другое.
