Глубокое сочувствие овладевало Решетниковым. Он дал себе слово обязательно написать о рабочих, чтобы хотя немного помочь им.
При казённой палате была библиотека, созданная Толмачёвым с целью отвлечь чиновников от частной библиотеки Иконникова. Собрали её пожертвованиями. Чиновники принесли старые разрозненные журналы, ненужные книжки. Рублей сорок собрали по подписке, и тридцать рублей дал спектакль в пользу библиотеки. Много книг выписать на эти деньги не могли, но кое-что всё-таки приобрели. Читателей вначале было немного. Служащие палаты не хотели платить рубль в год. У них вычитали силой.
Библиотека была и курительной комнатой, и некоторые поговаривали, что не худо было бы открыть в ней буфет с водкой и закуской. В конце концов библиотека пришла в жалкое состояние: книг стало мало, денег и того меньше. Уже поговаривали о закрытии библиотеки.
Федя сделался самым усердным читателем. Как ни мало было в ней книг, а он и этого не видал. И в Екатеринбурге, и в. Перми у знакомых можно было достать только что-нибудь вроде «Тайн мадридского двора», сонник, оракул Мартын-Задека, какой-нибудь песенник или письмовник. Чиновники читали «Северную пчелу». В библиотеке же был Пушкин, Лермонтов, были стихи Некрасова, «Отечественные записки» и «Современник» со статьями Белинского и Добролюбова.
Федя читал и в библиотеке и уносил книги домой. Нередко читал целую ночь. Пушкин, Лермонтов, Гоголь стали любимыми писателями. Очень нравились стихи Некрасова. Ими Федя зачитывался. Но самое большое впечатление оставили Белинский и Добролюбов. Добролюбов особенно. Сколько новых мыслей рождали его статьи. То, что писал Добролюбов, было близко сердцу. Федя испытывал благоговейное удивление: Добролюбов говорил то, что сказал бы сам Решетников, если бы умел выражать так же хорошо свои мысли.
«Между десятками различных партий — почти никогда нет партии народа в литературе…»
— Верно! Верно! — соглашался Федя. — Но отчего это?
«Народу, к сожалению, вовсе нет дела до художественности Пушкина, до пленительной сладости стихов Жуковского, до высоких парений Державина… Даже юмор Гоголя и лукавая простота Крылова не дошли до народа. Ему не до того, чтобы наши книжки разбирать, если даже он и грамоте выучился: он должен заботиться о том, как бы дать средства полумиллиону читающего люду прокормить себя и ещё тысячу людей, которые пишут для удовольствия читающих».
— Всё правда! — думал Решетников и долго сидел над страничкой любимого автора.
Перед ним вставали измученные лица бурлаков, мастеровые, красные от огненного загара, рудничные рабочие, землисто-серые от постоянного пребывания под землёй. Стать современным писателем — значит стать народным писателем. Этому учил Добролюбов. Сам он ценит писателей из народа. Вот он пишет о Кольцове: «простое его стихотворение, действительно, в глазах наших даёт новую цену его произведениям». Значит и он, Решетников, простой канцелярский служащий, сын почтальона, имеет право стать писателем.
Ведь и назначение литературы состоит в сближении с народом. Только нужно изображать правду жизни, без всяких приукрашиваний.
«Жизненный реализм должен выводиться в поэзии, и ежели у нас скоро будет замечательный поэт, то, конечно, уже на этом поприще, а не на эстетических тонкостях».
— И это верно. И поэт такой уж народился. Он уже есть, это — Некрасов.
За сердце хватают его стихи. (Какая смелость, какая сила! Разве не сама жизнь его картины?
Решетников читал эти строки, и его охватывало волнение. Вот бы самому описать жизнь бурлаков. Всю от начала до конца. Ведь он знает эту жизнь, у него много есть наблюдений…
