В конце концов, не выдержав, Федя уходил в маленький садик около дома. Дедушка сердился, Федя до поздней ночи ходил взад и вперёд по узенькой тропинке, а, устав, садился на опрокинутое старое железное ведро и просиживал долгие часы…
«Как устроить жизнь?..»
День выдался неприятный. Утром успевший напиться дедушка отругал Федю за то, что он допоздна читает в каретнике.
— Пустишь ты мне петуха, умник, голову с плеч сшибу! И что это за парень? Во всей родне не бывало такого. Мать ровно тихая была, работящая, а ему бы только книжки читать. Лучше бы водку пил, всё на людей походил бы…
На службу Фёдор Михайлович пришёл хмурый. Квартиру, что ли, другую искать… Как сказать деду, что он хочет уйти от него? Раскричится, опять напьётся, со злости полезет жену бить. Положим, та в обиду себя не даст, а всё-таки…
От этих мыслей настроение испортилось окончательно.
И сразу всё стало нехорошо. Перо задирало бумагу, чернила разбрызгивались, буквы ложились косо, криво. Пришлось переписывать заново. Принесли почту. Фёдор Михайлович получил сразу два письма.
Ни одно из них не принесло радости.
«Я виделся с Александром Столяревым, — писал дядя, — который мне сказал, что ты составил программу о грязном или чёрном озере, где ты описал много поступков губернских начальников, за что тебя даже вызывали, эдакова поэта, в Пермь для получения обратно сочинения, через пропечатание в Губернских ведомостях, но ты получение этого сочинения поручил Александру Столяреву. Из этого видно, к чему ведёт наша поэзия, — как только не к погибели человеческой. Напрасно строишь ты воздушные замки…»
«Вот тебе и на-а! Дёрнул же леший Александра пересказать дяде…» — подумал Федя.
«…а этими неприятностями сокращаешь дни жизни моей. Неужели я с тою целию учил тебя, воспитал и определил на службу, чтобы из потомков моих кто-либо сделался клеветником начальников? Поэтому и ещё нахожу себе средство, последнее, чтобы экипировать тебя и не желать себе иметь более поэтов из племянников?!»
Дядя, видать, здорово рассердился. Ну, что ж делать… Федя не может бросить своих сочинений.
Другое письмо было от сослуживца по екатеринбургскому суду, тоже неприятное. Более неприятное, чем обычный гнев дяди.
Сослуживец писал, что в суде никак не могут найти одного дела, которое находилось в ведении Феди, и теперь идут разговоры о том, что Решетников затерял дело, а может быть, за взятку уничтожил.
Этого только не доставало! Федя прекрасно помнил, что дело это, в серой обложке, оставалось в шкафу, где лежали и остальные дела. Даже бумагу он помнит: большие, плотные листы голубого цвета, а посмотришь на свет — знаки водяные видны посредине каждого листа.
Может быть, кто-нибудь из служащих, тот, кто сел на его, Решетникова, место, спакостил, на него свалил. «Уехал, мол, так всё равно».
Встревоженный этим сообщением, он уже рисовал себе мрачные картины. Не найдут дела — отдадут под суд. Вот когда он дал себя знать, этот ненавистный суд! Недаром ему не хотелось там служить. Связался с судейскими — добра не жди!
Он отодвинул деловую бумагу, которую начал переписывать, и стал писать письмо сослуживцу, разъясняя, где лежало дело. Просил поискать в шкафу.
К столу подошёл Трейеров, ближайший начальник Решетникова по казённой палате.
— Господин Решетников, готова бумага?
Федя смутился:
— Нет ещё, Василий Афиногенович, я… не переписал ещё.
Как объяснить, почему он не выполнил спешной работы? Трейерова он ещё не знает. Да и знать нечего: чиновник, как чиновник…
А Трейеров, сильно понизив голос, проговорил:
— О вас запрос пришёл из уездного суда. Дело там какое-то потерялось. Я думаю, пока не докладывать Толмачёву… Может быть, найдётся ещё. Вы объясните письменно и пошлите туда. А бумагу дайте, я сам сделаю.
Федя недоверчиво взглянул в лицо начальника. Не врёт? Что за доброта такая?..
Но глаза Трейерова смотрели не злобно, не хитро, а пожалуй, даже сочувственно.
— Сейчас и пишите, — продолжал Трейеров. — Это дело затягивать не нужно. Отошлём казённым пакетом.
Федя принялся за работу, написал объяснение в суд и дописал письмо сослуживцу. Ответ дяде отложил. Не до него теперь, да и пусть дядя поуспокоится.
Ни читать, ни писать, даже обедать в этот день он не мог.
