Вот теперь и Трейеров знает, что потерялось дело. Хорошо ещё, что один только он узнал. И, кажется, верит, что это недоразумение. Но если дело не найдётся, то он тоже может заподозрить Решетникова, а про Толмачёва и говорить нечего. Выгонит. Чиновники сразу отшатнутся, начнут смотреть с насмешкой, нужды нет, что сами…
— Взяточник! — уже слышалось Решетникову.
Он ведь испытал это уже в Екатеринбурге, знает.
«Пожалуй, дело заведут, — тоскливо думал он. — Опять я буду уничтожен…»
В воспоминаниях вставала тяжёлая картина суда в детстве.
Несколько дней прошло в тревожном ожидании. Каждый день Федя ожидал, что его позовёт Толмачёв и, сложив сухие губы в брезгливую гримасу, скажет:
— Там вы дело-какое-то затеряли или изорвали. Нам нечестных служащих не надо. Извольте идти в отставку.
Но Толмачёв не проявлял никакого внимания к Решетникову. Даже не замечал его. Трейеров разговаривал совершенно спокойно и ни одним словом не вспоминал о запросе.
Наконец, через неделю пришло письмо из Екатеринбурга.
Оказалось, дело нашлось. Сослуживец ещё писал что-то о судейских служащих, о каком-то скандале с судьёй, но Федя не стал читать, с письмом в руке побежал к Трейерову.
— Василий Афиногенович, я из суда письмо получил… вот…
Трейеров прочитал то место в письме, где было написано о том, что дело нашлось.
— Вот и хорошо, — сказал он. — Я и сам думал, что дело найдётся. Теперь и бумаги переписывать можно без ошибок.
Трейеров улыбнулся. На бледном лице Феди вспыхнул лёгкий румянец. Правда, он эти дни писал скверно. Был бы другой начальник, не Трейеров, досталось бы Решетникову.
Ну, зато теперь он уж будет переписывать как следует. А Трейеров, по всему видно, хороший человек. Неплохо бы показать ему драму или те стихи, которые написаны уже здесь, в Перми — «Два барина». Трейеров, наверное, скажет что-нибудь дельное.
Федя присмотрел себе комнатку и не знал, как сказать об этом дедушке. Но дедушка сам приказал немедля искать квартиру. Произошло это так. После обеда Федя взял книжку и ушёл в каретник. Через несколько времени туда явился дедушка, уже успевший изрядно выпить.
— Ты, умник, опять за… за книжкой? — спросил он заплетающимся языком. Федя продолжал читать. Дедушка уселся на краешке возка.
— Ты, парень, не того… не читай. Ну их, эти книжки. С ума… сойдёшь. Вон у нас купец был… Кушкин Адриан Павлович, так он читал-читал и… того… с ума сошёл. Говорит: «Я — мессия». Эка придумал! Мессия! А его — чик и готово: в Соловецкий монастырь. И с тобой то же будет. Брось, тебе говорят.
И он вырвал из рук Феди книжку. Федя вспыхнул. Книжка была очень интересная.
— Я прошу вас не мешать мне читать, — сказал он дрожащим голосом. — Мне это для развития нужно, чтобы не быть таким, как вы.
Слово вырвалось нечаянно. Федя сразу понял, что этого не следовало говорить. Но было уже поздно.
Дедушка, грозный, поднялся с возка.
— Как я? Ах ты, щенок этакий! Как я? Я тебя кормлю, на квартире держу — за это я плохой? Пакостник! Вольнодумец! К старшим почтения не имеешь. Вон от меня! Чтобы духу твоего не было.
Ссора была неприятна, и в то же время Федя испытывал облегчение. Пусть будет хуже, но он станет жить один, он хочет почувствовать себя свободным человеком.
И он ушёл на новую квартиру.
Федя жил один в маленькой комнатке. Рядом были беспокойные соседи: половой из трактира, пьяница и драчун. Он приходил поздно ночью, чем попало бил жену, корил мать за то, что кормит её. Позднее Федя узнал, что сосед помогал другим половым сбывать краденые вещи.
Хозяева — муж и жена, молодые и бедные — относились к Феде хорошо. Обедал он вместе с ними. Еда была не очень вкусная: молодая хозяйка ленилась, а хозяин нередко пропивал полученные деньги, но Решетников не обращал на это внимания.
Главное, он был свободен, устроился, как хотел. Никто не ругал его за то, что он читает или пишет, что сжигает много свеч. Это, положим, было верно: свеч уходило много, но ведь он зарабатывал сам и лучше уж он раз-два не пообедает, а свеч купит.
Но не обедать приходилось не раз-два, а гораздо чаще. Для того, чтобы жалованья хватало на всё, пришлось установить твёрдый месячный бюджет: полтора рубля за квартиру, девяносто копеек за говядину, рубль двадцать копеек на хлеб и молоко. Остальные деньги уходили на табак, на свечи и на разные мелочи.
Дни шли.
Утром Федя уходил на службу в казённую палату. Возвращаясь оттуда, обедал и ложился ненадолго отдохнуть. Потом садился за книгу или писать. Писал он много.
Постепенно начали завязываться знакомства. В казённой палате служило несколько молодых людей с Мотовилихинского завода, который был от Перми всего в четырёх верстах. С этими своими сослуживцами Федя нередко уходил в завод, оставался там до вечера, а то и ночевал.
В Мотовилихе завелись знакомства среди рабочих. Федя расспрашивал их о заводской работе. Он видел усталые после многочасовой работы лица, слышал жалобы на управляющих, приказчиков, знал, что платят рабочим мало — ровно столько, чтобы сытым не быть и с голоду не умереть.
«Фотеев прав, — думал он, — жизнь рабочих — каторга».
