В самом Слепцове, в его манере говорить, в его улыбке было столько привлекательного, располагающего к себе, что Фёдор Михайлович перестал дичиться. Слепцов начал было расспрашивать его об Урале, но в этот момент вошла Авдотья Яковлевна, и Решетников осекся на половине фразы.
С его лица слетело выражение удовольствия.
А Панаева прямо к нему.
— Скучаете?
— Нет, — ответил он, кинув на неё взгляд исподлобья.
— Сейчас будем обедать. Идёмте, я познакомлю вас с гостями. Они в столовой.
— Не надо, — взмолился он. — Неужели нельзя, чтобы не знакомить?
— Вот чудак-то! — рассмеялась Панаева, — а как же? Ведь это всё литераторы, и вы теперь тоже литератор. Надо же вам их знать.
— И так узнаю. Что им во мне?..
— Ну, как хотите!
Авдотья Яковлевна пожала плечами и отошла, улыбаясь.
К обеду собралось несколько человек. Трое каких-то мужчин, женщина-переводчица, как потом объяснила Авдотья Яковлевна, два студента, ходившие ежедневно обедать по приглашению Некрасова.
Сели за большой стол в прекрасно обставленной столовой.
Панаева посадила Решетникова рядом с собой и называла ему фамилии гостей.
— Вот это поэт, так — из небольших — Ковалевский, а тот — Антонович, на месте покойного Добролюбова работает. Умный, но дерзкий невероятно. Не может, чтобы не ругаться. Мы с ним ссоримся часто. Он ко мне несерьёзно относится, всё злит. Ну, этого вы уже узнали — Слепцов, а вот тот — Головачев. Правда, у него лицо приятное? Он — тоже литератор…
Авдотья Яковлевна не забывала следить за тем, чтобы тарелка Решетникова не оставалась пустой, и сама подкладывала ему кушанья.
— Куда вы столько? Мне не съесть, — отбивался Фёдор Михайлович.
— Съедите! — хладнокровно отвечала Авдотья Яковлевна и строго добавляла: — попробуйте у меня не съесть.
И Решетников покорно съедал всё, что Панаева ему пододвигала.
В общем разговоре за столом он не принимал участия. Исподлобья наблюдал, присматривался. Заметил, что переводчица, высокая девица с мелкими кудряшками на желтоватом выпуклом лбу, почти не спускает влюблённого взгляда со Слепцова, а Головачев часто поглядывает на красивую Авдотью Яковлевну. Антонович слушает молча и насмешливо морщит свой крупный мясистый нос. А вот студенты… эти, видно, преклоняются перед Некрасовым. Только он начнёт говорить, как они перестают перешёптываться и ловят каждое его слово. Видя, что на него никто не обращает особого внимания, что никто не проявляет ни любопытства, ни удивления, Решетников постепенно освоился, перестал хмуриться и даже, слушая Некрасова, робко улыбался.
А Некрасов, часто притрагиваясь к усам длинными худыми пальцами, рассказывал:
— И вот, отцы, привёз родитель нас с братом в Ярославль и оставил с крепостным ментором — так назвал его родитель, а сам уехал. Жили мы на квартире, должны были готовиться к экзамену в гимназию, а ментору нашему полагалось стряпать кушанье и провожать нас к учителю. Первые дни так и было, а потом у ментора знакомства приятные завелись, и, вместо обеда, он стал выдавать нам по тридцать копеек, и мы сами заботились о своём продовольствии. К учителю ходили одни, да скоро сообразили, что теперь нам полная свобода и, стало быть, к учителю можно не ходить. Купим с утра булок, колбасы и на весь день до вечера — гулять. Словом, чувствовали себя совсем приятно. И вот однажды… — Некрасов обвёл всех тёмными живыми глазами… — возвращаемся мы вечером с приятнейшей загородной прогулки в отличном расположении духа, а дома — родитель. Он уже успел узнать о нашем привольном житье. Ну-с, смотрим, а ментор наш сам не свой. И выражение лица — плачевное. И обе скулы сильно распухли…
Обед тянулся долго. Ни хозяева, ни гости никуда не торопились.
Ковалевский, худой, веснущатый, с бровями треугольником, стал читать свои стихи о косьбе:
Читал он протяжно, покачиваясь из стороны в сторону и полузакрыв глаза. Закончив чтение, поэт протянул Некрасову листок со стихами.
— Вам, Николай Алексеевич. Надеюсь, напечатаете в «Современнике»?
Некрасов покачал головой.
— Нет, отец, — сказал он. — Не напечатаю.
— Почему же? — спросил Ковалевский обиженным тоном.
— Да потому, что не считаю косьбу забавой. Где забаву нашли — в косьбе! Какая же это забава? Это труд, и тяжёлый, могу вас уверить.
Решетников с немым восхищением смотрел на Некрасова. Вот он какой! Да, это — настоящий человек, не постесняется правду в глаза сказать. Расхрабрившись, Решетников повернулся к поэту, благо он сидел рядом, и проговорил:
— А вы бы, прежде чем писать, сами попробовали бы помахать денька два косой, а тогда бы уже и писали…
Поэт с недоумением посмотрел на Решетникова, оглядел заплатанный его сюртук и отвернулся, не удостоив Фёдора Михайловича ответом.
— А вы сами-то косили? — спросил Решетникова Антонович.
Он был ещё молодой, плотный, с зачёсанными назад волосами, открывающими высокий лоб.
