Антонович весь обед молчал, мало ел и катал на скатерти шарики из хлеба, поглядывая на всех зло прищуренными глазами.
— Косили вы сами, осмелюсь спросить? — повторил он, насмешливо глядя на Решетникова.
Фёдор Михайлович густо покраснел и, запинаясь, ответил:
— Я хотя и… не косил, а крестьянскую жизнь знаю.
И взглянул на Некрасова, как бы ожидая поддержки. Некрасов одобрительно кивнул.
— Не обязательно, Максим Алексеевич, косить, чтобы знать, что косьба не забава, — мягко заметил он Антоновичу.
Наконец, после кофе гости стали расходиться. Поднялся и Фёдор Михайлович. Некрасов, заметив его движение, сказал вполголоса:
— Подождите минутку. Останьтесь.
И, когда ушёл последний гость, он повёл Решетникова в свой кабинет и полуприлёг на широкий диван.
— Уставать, знаете, стал, — виновато улыбнулся Николай Алексеевич. — Авдотья Яковлевна, — обратился он к вошедшей Панаевой, — вы бы нам чаю… или вы, быть может, кофе хотите?
— Мне всё равно, — сконфузился Решетников, — я и не хочу вовсе.
— Ну, чайку-то можно. Побеседуем.
Через несколько минут лакей подкатил к дивану маленький, на колесиках, столик и принёс чай.
— Расскажите-ка о себе, господин Решетников, редактору надлежит знать автора, — Некрасов опять улыбнулся, — где вы учились?
Фёдор Михайлович смутился. Было очень неприятно сознаваться, что он окончил всего-навсего уездное училище. Какое же это образование для литератора? Решетников с болью сознавал недостаточность своего образования и, насколько мог, скрывал, что учился только в уездном.
— Я учился в семинарии, — нерешительно и стыдясь сказал он. — Не кончил только…
— Вот, опять поставят в вину «Современнику», что в нём печатаются произведения только одних семинаристов, — засмеялся Некрасов. — Ну да, «волков бояться — в лес не ходить». Из какого класса вышли?
— Меня… вытурили.
Фёдор Михайлович путанно рассказал тут же выдуманную историю о неоднократных побегах из семинарии, о жестоких побоях, которым он подвергался, и, наконец, об исключении из семинарии. Он рисовал семинарские порядки и нравы преподавателей. Некрасов, помешивая ложечкой в стакане, с интересом слушал.
— Господи! Какие люди есть! Ну, а здесь-то, в Петербурге, вы как устроены?
— Теперь-то, когда вы денег дали, устроюсь, — ответил Фёдор Михайлович, ободрённый участливым вниманием Некрасова. — А было скверно…
И он начал рассказывать о своих петербургских мытарствах, о департаменте, о чиновниках, об Усове…
— По его милости я и в подвал за четвертак попал. Ну, да это что! Зато в этом подвале люди живут почище Усова, — закончил он свой рассказ.
— Всё это мне знакомо, отец, — задумчиво, перебирая бородку, ответил Некрасов. — Разумеется, тяжело, а в конечном счёте, пустяки. Важно одно, отец, не разбрасываться по пустякам и любить народ, служить ему сердцем и душою.
Было уже поздно, когда Решетников собрался уходить. Прощаясь, Некрасов переглянулся с безмолвно сидевшей всё время Панаевой и сказал:
— Вот что, господин Решетников, я хочу предложить вам… Обедайте у нас.
— Как это?
— Очень просто. Приходите каждый день к обеду, и всё.
— Нет, я… мне… этого я не могу, — побагровев, с запинкой произнёс Решетников.
— Полно вам, отец! Экая гордыня неуместная! Знаю я, что вас смущает. Это пустяки. Я принял ваше произведение, но ведь вы ещё будете писать? Да и за «Подлиповцев» я вам должен. Разочтёмся как-нибудь. Я вам гонорара полностью не заплачу, — шутливо уговаривал Некрасов. — Вон и Авдотья Яковлевна считает, что вам лучше обедать у нас, чем портить желудок по трактирам.
— Разумеется, — подтвердила Панаева, — Николай Алексеевич очень хорошо придумал. И мне веселее будет.
Решетников глянул недоверчиво.
— Что вам во мне? У вас и так много народу бывает. Их вы знаете, а я…
— Оттого мне с ними и скучно, что я их знаю, — перебила Авдотья Яковлевна и решительно добавила:
— Да тут и разговаривать не о чем. Вы ещё слишком молоды, поэтому извольте слушаться старших. Поняли?
— Понял, — покорно ответил Решетников.
С тех пор Фёдор Михайлович стал часто бывать у Некрасова, скоро привык и к нему, и к Авдотье Яковлевне. После обеда, когда Некрасов уходил отдохнуть, подолгу сидел у неё, рассказывая о своём детстве, о суде, о монастыре. Продолжал измышлять подробности о своём учении в семинарии. Почему именно в семинарии? В семинарии учились и Чернышевский, и Добролюбов. Семинария как-то приближала к ним, соединяла с ними. Как было бы радостно, если бы кто-нибудь сказал о Фёдоре Михайловиче:
— Он тоже учился в семинарии, как Чернышевский и Добролюбов.
Один раз Решетников говорил о том, как ему хотелось поступить в университет, как он мучился, зная, что это было невозможно.
— Время не ушло, — сказала Авдотья Яковлевна, — можете и теперь поступить вольнослушателем.
— А что я буду есть?
— Можете ходить на лекции и писать.
— За двумя зайцами погонишься, так ни одного не убьёшь, — ответил Решетников.
— Кредитуйтесь у Некрасова, пока будете слушать лекции.
— Это в кабалу себя запрягать?..
— Хуже будет кабала на всю жизнь, если вы будете чувствовать, что не пополнили своего образования.
— Некрасов обошёлся без университета!
