Читал семейные хроники писателей-дворян. Взять хотя бы Аксакова, Льва Толстого… Как легко и беззаботно складывалась их жизнь. С самой колыбели добрые-нянюшки окружали барчонка любовью, заботой. Следили за каждым его движением, Всё это было для детей богатых. А как следили за ним, за Решетниковым? Какую ласку, какую заботу видел он? Грубость, невежество, несправедливость. Да один ли он?! Таких десятки тысяч. Правда, дядя и тётка много для него сделали, без них он вовсе погиб бы, но они и сами-то многого не имели.
Вот и выходит опять, что даже ласкать ребёнка, следить за ним, по-настоящему лелеять его — могут только богатые. А кто же подумает о том, что и бедняку-ребёнку тоже нужна и забота, и ласка, иначе из него ничего не получится?!
Повесть писалась быстро.
С готовой повестью пошёл в «Современник».
Антонович, злой, с красными пятнами на лице, ходил по комнате, сжимая кулаки, и рычал:
— Р-ракалии!.. Стрижи!
Пыпин, спокойный, с свежим, приятным лицом, обрамлённым широкой бородой, насмешливо поглядывал на него, изредка вставляя реплики.
— До чего же нужно быть вислоухим, чтобы не понимать самых простых вещей. Мыслящие реалисты! Ха-ха-ха! Ведь и словечко-то какое придумали. Тургенев напишет ещё «Деды и внуки», и наши Кроличковы увидят в этом новое евангелие. Они, видите ли, мирные пропагандисты! Они — деятели науки! Так какая же, спрашивается, разница между писаревцами и либералами? Ведь цели-то одни?
— В тебе говорит обида. Гораздо хуже, что «третий радуется». Достоевский потирает руки: новый раскол между нигилистами.
— Пускай радуются! На мировую с «Русским словом» я не пойду. Мне принципы дороги. Николай Гаврилович Чернышевский завещал не уступать ни в большом, ни в малом.
Решетников кашлянул. Антонович сердито посмотрел на него.
— А, это вы. Что хорошенького скажете?
— Повесть принёс.
— Гм… повесть? А Скорбященскому вы не давали её? Или этому… Благомрачнову?
— Никакого Скорбященского и Благомрачнова я и знать не знаю. Кто это?
— Да вы что, с луны свалились? Ну, как его там… Благовещенский, что ли! И Благосветлов! Одним словом, два «блага»…
Фёдор Михайлович ничего не понимал и ушёл, оставив повесть.
Через неделю зашёл снова.
В редакционной комнате он увидел какого-то господина с серыми, навыкате глазами, с продолговатым лицом, с длинными волосами и широкой бородой. Он поминутно делал движение шеей, как будто ему тесен был воротник, и был раздражён донельзя. Кроме него, в комнате сидели Некрасов, Пыпин, Головачев, Антонович. Господин сердито говорил:
— Нет, дурак тот, кто занимается литературой. Какое положение у русского литератора? Самое непрочное, воздушное, дунь — ничего не останется. Даже ремесленник твёрже стоит на ногах, а уж литератор… быть бы только живу! Любой вислоухий имеет право не только исказить, но даже запретить труд литератора. А разные амфибии? Житья не дают!
— Ну, не всем литераторам живётся плохо, — заметил кто-то из присутствующих.
— Конечно, не всем! Но я говорю о литераторах убеждённых, честных, а не о тех, которые с подлым сердцем в груди и с балалайкой в руках умеют по-лакейски изгибаться и во-время спросить: «чего изволите?» Тем хорошо, что и говорить! Тем всегда жилось отлично!
Господин неожиданно повернулся к Решетникову, который сидел на краешке стула, и быстро оглядел его.
— Вот вы! Вы, разумеется, литератор и, наверное, не без талантишка. А вид у вас… и шинелька…
— Это — автор «Подлиповцев», — вполголоса вставил Некрасов. Он всё время молчал и слушал, задумчиво поглаживая усы.
— Ну, вот! Чем не доказательство! Автор произведения, от которого сердце сжимается, живёт и ежеминутно ждёт хорошего щелчка. И шинелишка на нём старая, и за квартиру, верно, часто нечем заплатить. Ах, подлое время! Литература! Изящное отдохновение ума и сердца, гордость и украшение!.. Может, и было так, должно быть так, да нет того! Нет! С меня довольно. Пусть пишут стрижи из «Эпохи», они умеют устраиваться. А я навсегда прощаюсь с литературой!
— Разрешите не поверить, отец! — усмехнулся Некрасов.
— Как не поверить? По-вашему, я лжец?
— Нет, не лжец, — спокойно ответил Некрасов, — не лжец, но, скажите, Михаил Евграфович, разве мы с вами проживём без литературы?
— Я… я проживу Я — уеду. Да!
Некрасов с сомнением покачал головой. Господин хотел, видимо, что-то сказать, но только махнул рукой и, круто повернувшись, вышел из комнаты.
— Неугомонный! — вздохнул Некрасов. — Никак не может успокоиться, сам себя старается убедить, что надо бросить литературу. Где уж бросить!
— Кто это? — спросил у Головачева Решетников. Он всё время с сочувственным удивлением слушал странного господина.
— Вы не знаете? — изумился Головачев. — Это же Салтыков-Щедрин.
— Что Салтыков-Щедрин? — поинтересовался подошедший Антонович.
— Да вот… господин Решетников спрашивает, кто это, — ответил Головачев.
— По-моему, он очень правильно говорил, — волнуясь, сказал Решетников.
Антонович посмотрел на него одним из своих пристально-насмешливых взглядов и небрежно махнул рукой.
— А, что вы понимаете! Правильно, правильно, а сами даже не знаете, в чём дело.
