Ярко вспыхнула зревшая мысль о поездке на Урал.
Поехать на Урал — живой воды глотнуть. Там он отдохнёт, там соберёт материал, повидается с Фотеевым, с Трейеровым… Увидит настоящую жизнь. Прочитает свою новую статью «Горнорабочие» с другом Фотеевым. С этой статьёй тоже неудача.
При этой мысли Решетников опять омрачился. Писал-писал своих «Горнорабочих», принёс в «Современник». Продержали шесть месяцев, а потом сказали, что статья плохая. Он — к Некрасову. Тот был занят с двумя посетителями, поклонился Фёдору Михайловичу, но руки не подал.
Решетников с какой-то страстной болезненностью следил за каждым движением Некрасова. И то, что занятый Некрасов не протянул ему руки, а только поклонился, обидело больше, чем его слова потом, когда он освободился. Он сказал:
— Извините, господин Решетников, что мы так долго вашу статью держим. Её нельзя напечатать. Если вы будете писать, как вы теперь пишете и торопитесь, то вы, с вашим талантом, допишетесь до того, что вас будет жалко. Если вы что-нибудь хорошее напишете, мы с удовольствием примем… В плохом журнале, конечно, это будут печатать.
Выслушать это было неприятно, но в глубине души Фёдор Михайлович сознавал, что Некрасов прав. А вот почему он руки не подал?
Фёдору Михайловичу казалось уже, что Некрасов просто не считает нужным пожать ему руку. Но простился с ним Некрасов хорошо, руку подал. А может, из вежливости только? Вон как насмешливо косил глаза Антонович.
Надо скорее ехать!
А денег между тем становилось всё меньше. Решетниковы убедились, что держать квартиру — дело никуда негодное, убыточное. Пришлось переехать. Странно было очутиться в углу за два рубля после пятикомнатной квартиры.
Но Фёдору Михайловичу угол — дело привычное, а Серафима Семёновна… Ну, что ж, пускай тоже привыкает. Ничего, проживёт. Он съездит в Пермь, подберёт материал — тогда, может быть, всё поправится.
Фёдор Михайлович торопился закончить третью часть «Воспоминаний детства», чтобы перед отъездом отдать её Благовещенскому. По совету Благовещенского, он сделал её самостоятельной повестью и назвал «Похождения бедного провинциала в столице».
— Великолепно! — одобрил тот, просмотрев повесть.
А через неделю вызвал к себе Решетникова:
— У вас тут очень много лишних вещей написано… Вы мне позволите выправить, почтеннейший… э-э… Фёдор Терентьевич, так вас, кажется, зовут?
— Михайлович, — мрачно поправил Решетников. — Вот что: повесть вы исправляйте, а я хочу в Пермь ехать…
— Чудеснейше!
Решетников посмотрел на него сумрачным взглядом.
— Но ведь мне деньги нужны.
Благовещенский развёл руками.
— Это труднее. Сейчас денег нет. Но мы можем послать вам деньги туда.
— А если вы обманете?
Благовещенский рассмеялся и замахал руками.
— Что вы, что вы! Да когда же это мы кого обманывали? Поезжайте и будьте уверены, что мы вышлем вам деньги.
Успокоенный этим обещанием, Фёдор Михайлович уехал на Урал.
До Перми оставались сутки езды. В Сарапуле на пароход села артель бурлаков. Фёдор Михайлович обрадовался землякам. Спустился на нижнюю палубу и сразу почувствовал себя среди своих родных подлиповцев.
— Дай, братан, покурить, — попросил один из них, молодой, остроскулый.
Решетников достал табак и угостил бурлака. Его товарищ постарше, с проседью в густой бороде, долго присматривался к трубке, которую курил Фёдор Михайлович, и, наконец, сказал:
— Давай меняться, у тебя чубук хорош!
Поменялись. На палубу спустился капитан и начал чертить мелом кресты на спинах бурлаков.
— Для чего вы это делаете? — спросил Решетников.
Капитан удивлённо поднял чёрные, как смоль, брови.
— Как для чего? Чтобы не убежали. Ведь я с них деньги взял, а билетов мы им не даём, вот на пристанях и будут знать, что они ехали не даром.
Среди бурлаков оказались и чердынские, и соликамские, и глазовские.
— Давно бурлачите-то?
— Да всяко, — ответил молодой, тот, что просил закурить, — я вот уже девятый, а Макар вон тридцать лет ходит.
— Трудновато, поди?
— Да ништо… всяко бывает. Бывает так трудновато, что и не говори, особливо бечевой идти назад.
— Обманывают много, — добавил Макар. — Вот эти прикащики, что нанимают. Срядит на месте за пятнадцать целковых в лето, а всего-то придётся восемь. Хлебом, говорит, забрал…
Наступила ночь, полил дождь. Бурлаки расположились на палубе где попало.
В Пермь приехали рано утром. Прямо с пристани Решетников отправился к Трейерову и застал его ещё в постели.
Василий Афиногенович встретил гостя радостно и сразу стал жаловаться на пермские порядки.
— Город наш, несмотря на то, что стоит на бойком месте, нисколько не подвигается вперёд. Библиотеку у казённой палаты отобрали. Теперь, если хочешь читать, плати денежки…
— Это за свои-то книги?
— Выходит, так.
Днём Фёдор Михайлович обошёл город. В самом деле, перемен незаметно. «Козий загон» — попрежнему чахлый — пуст. В кафе-ресторане двое игроков уныло постукивают шарами. На стене болтаются полуоборванные афиши. Хотел было Фёдор Михайлович прочесть какое-то объявление. Подошёл служитель, важный, суровый, и объявил:
— Нельзя.
— Почему?
— Сказано: нельзя, — ещё тверже заявил служитель.
