Фёдор Михайлович только рукой махнул: ну и строгости! Зато с помощью друзей удалось побывать в Мотовилихе, и не просто в Мотовилихе, а на заводе. Приятели-рабочие достали, якобы для семинариста, ищущего работы, пропуск. Целую смену простоял Фёдор Михайлович у адского пламени печи. Вышел из завода, как из пекла. Рассказал Трейерову — тот удивился:
— Да для чего вам это?
— Как для чего? Теперь я вплотную узнал, что значит огненная работа. Своими глазами увидеть — не то, что знать понаслышке. Хоть сейчас садись и пиши очерк.
Но очерка он не написал. По плану предстояло ехать в Чердынь и Соликамск, оттуда в Нижний Тагил и Екатеринбург.
И вот Решетников снова на пароходе. Камские пароходы не чета пароходам общества «Кавказ и Меркурий». Пассажиров было мало. В рубке второго класса расселись доверенные пермских купцов, нагловатые молодые люди. Как только пароход отчалил, они принялись за выпивку.
— Господин сочинитель, пожалуйте рюмочку? — предложил один из них с намасленной белобрысой головой и крохотными свиными глазками.
— Благодарю, не хочется, — ответил Решетников, удивляясь, откуда они его знают.
— Теперь адмиральский час, самое подходящее время, — настаивал белобрысый.
пропел он, подмигивая спутникам. Те одобрительно загоготали. Решетников мрачно отвернулся.
Он сидел на палубе, жадно вдыхая чистый речной воздух. Вечерело. Высокая стена крутого берега с правой стороны становилась чернее и чернее. Золотым дождём сыпались искры из трубы парохода. За кормой клубилась желтоватая пена, и пароход ровно и мерно вздрагивал. Зажглись первые звёзды.
Уже проехали Усолье, Боровую, Тюлькино.
— Скоро ли Чердынь? — спросил Фёдор Михайлович у матроса, прибиравшего палубу.
— Скоро, уж по Вишере едем!
В розовом сиянии летнего утра бежали навстречу берега. Далеко-далеко впереди синела гора Полюд. Крутой обрыв её напомнил Решетникову пьедестал памятника Петру на Сенатской площади в Петербурге.
Чердынь он сразу даже не разглядел. Высокая гора спускалась прямо к пристани. Единым духом взобрался на неё Фёдор Михайлович и сразу очутился на широких и прямых чердынских улицах. Тишина и безлюдье поражали с первого взгляда. На Главной улице, у собора, белели купеческие тяжёлые особняки. Алины, Надымовы, Сокотовы, Черных — сколько купцов на такой маленький город! А тротуаров нет.
Что делают здесь люди?
— Житьё нашему брату здесь привольное: жалованье получишь — пропьёшь половину. Другую в карты проиграешь, — ответил на этот вопрос один из местных чиновников.
А крестьяне?
Навстречу попались двое. Сняли шапки.
— Ваше благородие, где тут начальство?
— Какое?
— Да, такое, что бумагу нам об воле читали. Мы не знаем, что там…
— Преж за землю ничего не брали, а теперь старую-то взяли, другую дали — болото, а деньги требуют.
«Вот она, воля-то», — подумал Фёдор Михайлович.
— Нам не надо её.
— Мирового вам надо?
— Во-во! Уж сделай божескую милость, скажи, мы тебе рябков дадим.
— Не знаю я, братцы! Я не здешний.
Много нового увидел в Чердыни Решетников. Чердынские купцы забрали в руки и золотые промысла, и пушные, и рыбные. Обманывая простодушных охотников, наживали они огромные капиталы. Алины даже в Перми магазин открыли.
Из Чердыни поехал в Соликамск. Летом он видел город впервые.
Вот и Усолка, вот и памятные монастырские стены. Здесь он отбывал свою ссылку. Как далеко это время! Как изменился он сам за эти годы. Зайти бы в монастырь, узнать про старого приятеля, бойкого послушника Ивана, рыжего попа Николу. Наверное, уж никого нет… И бабушка умерла.
Город лежал в низине, был весь в садах и белел церквами. Здесь жил старый знакомый, чиновник Степанов. У него Фёдор Михайлович и остановился.
В Соликамске царила такая же сонная одурь, как и в Чердыни.
Ни в Перми, ни в Соликамске Фёдор Михайлович не получил обещанных Благовещенским денег. Из сорока рублей, взятых из Петербурга, осталось тридцать копеек. Ехать дальше было не на что.
Пришлось написать Серафиме Семёновне.
Та заложила кой-какие вещи и прислала пятьдесят рублей.
Съездил ещё в Екатеринбург. Фёдору Михайловичу хотелось повидать Фотеева; кроме того, он узнал, что туда уехал губернатор для разбора дела временнообязанных крестьян, которые взбунтовались и в которых стреляли, чтобы усмирить бунт.
Решетников предполагал подробнее узнать об этом деле. Кое-что ему уже писал о нём родственник Алалыкин и один знакомый, но этого было мало.
Вернувшись в Пермь из Екатеринбурга, Фёдор Михайлович застал письмо Благовещенского. Он писал, что решил вовсе не печатать «Между людьми», так как она не закончена, что в повести много излишних подробностей, а характер главного лица теряется.
