И, как бы вспомнив, продолжал:
— Вы повестушку оставляли, так какая же это повесть. Мы её не можем принять. Вот она, возьмите. Плохая вещь! Мы таких печатать не можем.
Он подал Решетникову рукопись и, сунув руки в карманы, пошёл к Некрасову, который разговаривал в углу комнаты с Пыпиным.
Решетников, обиженный тоном Антоновича, хотел было поговорить с Некрасовым, но не решился подойти к нему и, понурясь, с чувством обиды ушёл.
Серафима Семёновна нашла квартиру в пять комнат и убедила Решетникова, что это — дело выгодное. Она рассчитала, что одну комнату будет занимать она сама, другую — Решетников, а три они сдадут жильцам. Обзавелись мебелью, истратив на неё почти все деньги, переехали, условились, что будут жить, как чужие. Свадьбу пришлось отложить из-за брата Серафимы Семёновны — Фёдора Семёновича, который не соглашался, чтобы его сестра вышла замуж за Решетникова.
— Как это так: дочь чиновника, сестра чиновника — и вдруг за какого-то сочинителя! Что ж, лучше никого найти не могла? — бушевал ой, когда Серафима Семёновна сказала о женихе.
Ослушаться старшего брата, сделать по-своему она не решалась. Брат много помогал ей, заботился о ней. Пришлось положиться на время: может быть, брат смягчится, когда лучше узнает Фёдора Михайловича.
С квартирой ничего не вышло. В одну из комнат переехала какая-то девица, которой нечем было платить. В другой комнате поселился жилец. Он платил двадцать рублей, но они не покрывали расходов по квартире. Третья комната пустовала.
Серафима Семёновна практики почти не имела; Фёдору Михайловичу приходилось тратить все свои деньги на содержание всей квартиры и трёх человек.
Третья была старуха, знакомая Серафимы Семёновны. Она взяла её потому, что считала неприличным жить в одной квартире с холостыми мужчинами.
Вскоре Решетников и Каргаполова поженились, и Фёдор Михайлович почти сразу понял, что сделал ошибку.
Чувство его к жене теряло свою лучезарность. Происходили размолвки.
Ему нужно было писать или хотелось почитать, — она обижалась, упрекала, что он не хочет сидеть с ней. Он любил спать после обеда, ляжет — она садится около. Он просит дать ему уснуть — она плачет. Она требовала внимания к себе и не хотела считаться с настроением Решетникова. А оно было не из весёлых. Литературные дела шли не блестяще. Два действия драмы «Непомнящий родства» Некрасов забраковал. «Между людьми» тоже не принял. Фёдору Михайловичу казалось, что Некрасов изменил своё отношение к нему, и испытывал чувство обиды.
Он знал, что Некрасов переживает трудное время. На «Современник» и лучших его сотрудников с разных сторон сыпались удары. Но глубокий смысл литературной полемики не был для него ясен.
Как-то вечером пришёл Комаров и с ним мужчина в очках и бакенбардах, с гладко причёсанными волосами..
Комаров представил:
— Николай Александрович Благовещенский.
Это был редактор беллетристического отдела «Русского слова». Комаров хорошо знал его; с ним вместе учился Помяловский.
Фёдор Михайлович смотрел с недоумением: зачем же пожаловал Благовещенский?
А тот, расчёсывая бакенбарды, говорил:
— Очень, очень рад познакомиться. Слышал о вас, много читал. Намерен предложить вам сотрудничество в «Русском слове».
Решетников вспыхнул от радости. Неужели он стал таким видным литератором, что за ним гоняются редакторы!..
— Я с удовольствием. Только не знаю, что бы дать.
— Ну, у вас, вероятно, найдётся кое-что.
Некрасов отказался от драмы и «Между людьми». Почему не передать этих вещей «Русскому слову»? Не всё ли равно, где будет напечатано? Главное, чтобы люди узнали, как тяжело живётся беднякам.
— У меня есть одна вещь… «Между людьми».
— Вот и прекрасно! Давайте её сюда, эту вещь, — обрадовался Благовещенский.
— Только я хочу название изменить. Пусть будет «Воспоминания детства».
— И это чудеснейше! С октябрьской книжки начнём печатать.
Благовещенский ушёл, оставив Решетникова в самом радужном настроении.
Нет, жизнь была невесёлая. Ни счастья, ни радости, ни даже просто покоя.
Литературные дела шли неважно. Правда, «Русское слово» напечатало две части «Воспоминаний детства» в двух книжках за 1864 год, но Решетникова угнетало то, что в «Современнике» на него, как ему казалось, косились.
— Придёшь, поздороваешься, с тобой никто ничего не говорит… — жаловался Фёдор Михайлович.
Он сидел у открытого окна и смотрел во двор.
Фёдор Михайлович поднял голову и прислушался. Где-то, совсем близко, пели. Мужские голоса далеко разносились в предвечернем тёплом воздухе.
«Кто бы это пел?» — подумал Решетников.
Песня, протяжная, грустная, поднималась из двора. Она была знакома Фёдору Михайловичу, это же своя, родная, уральская песня. Сколько раз пела её бабушка, сколько раз слышал он, как пела её тётка, когда шила что-нибудь.
Решетников перегнулся через подоконник и посмотрел вниз. В маленьком флигеле окна были открыты настежь. Виднелись столы, и на них, подогнув под себя ноги, сидели и шили несколько мужчин. Это были портные.
— Неужели земляки? Надо узнать…
