«…Ты везде оглашал своё воспитание, что ты воспитывался у дяди низкого сословия и который, получивши первый чин, купил жене, а твоей тётке шляпу, и будто она ей не пристала, как на корове седло, и будто у ней только и знакомых, что нищие старухи. Крайне ты ошибся и обманул читателей твоих статей, тем более, что я тоже взят не из низкого сословия. Дед мой был в Перми уездным казначеем, имел крепостных людей. А сын его, Василий, а мой отец — тоже, что твоё дело — шарлатан: не хотел нигде служить, женился — и прижил меня и прочих. Вот и потерял дворянское родство.
Не думай, брат, ты сам дойдёшь до этого. Положим, что ты надеешься на сочинение, но это непрочно, а сделаешься болен, то и перекусить нечего будет. Вот и вспомнишь все мои тебе наставления, что никогда ошибки в словах не делаю. А тебя ещё прошу — в последний раз тебя прошу! — забыть, что воспитывал тебя и что ты имеешь дядю и тётку в Перми. А другой бы, благонамеренный человек, должен бы почесть нас паче родного отца и матери, но тобою всё это оставлено, да даже и святые-то, должно быть, тобою отринуты. И не пиши мне ни одной строки, также и я к тебе не стану. И принимать твоих писем не стану.
Прощай. Желаем тебе в последний раз здоровья и остаёмся известные тебе
Далее шла приписка:
«Мне теперь только ещё сказывали, что граф Толстой ревизовал Алек. Мих. Петрова в Оханске, который передал ему о твоём сочинении в пермской конторе и о моём служении; Толстой сказал, что я его воспитателя из службы выгоню — и, действительно, своё исполнил. Вот я и шатаюсь».
В письме дяди, в каждой строчке была горькая обида. Фёдор Михайлович чувствовал себя виноватым и в то же время не знал за собой вины. Жить жизнью дяди и тётки он не мог.
Он вздохнул и спрятал письмо.
С каждым днём он становился угрюмее. В каждом человеке подозревал неискренность, лицемерие. От каждого ожидал какого-то подвоха.
Мнительность его в эти дни возросла до предела. Как-то владелец книжного магазина Звонарёв сказал Решетникову, что Некрасов просил его, Звонарёва, выдать Фёдору Михайловичу двадцать пять рублей.
Это было явное проявление обычной некрасовской заботливости. Ведь он отлично знал, что закрытие «Современника» и «Русского слова» должно было вырвать перо из рук многих литераторов, и из рук Решетникова особенно. Знал, что ему, вообще плохо обеспеченному, теперь приходится тяжелее, чем когда бы то ни было. Но Решетников, усмотрев в этой заботливости какую-то «ловушку», не хотел брать деньги. И только, одумавшись, взял, решив, что напишет роман о петербургских рабочих и отдаст его Некрасову.
Двадцать пять рублей на время потушили то и дело вспыхивавшие ссоры с Серафимой Семёновной. Она безуспешно хлопотала о казённом месте акушерки и страшно раздражалась по каждому поводу. Особенно её выводило из себя отсутствие денег.
— Измучилась я. И зачем только я связалась с тобой? Вышла бы я за своего брата-чиновника, получал бы он жалованье, и жила бы я, как люди живут. Где сегодня брать деньги на провизию?
— Но что же я сделаю, Симонька? Ведь я не лентяй. Я много пишу.
— Пишешь много, а толку от этого мало.
— Да ведь ты сама знаешь, какое сейчас время. Сколько журналов позакрывали, печатать сочинения почти что и негде.
— Жениться не нужно было! — сердито бросала Серафима Семёновна и уходила, громко стукнув дверью.
Осенью дела стали немного лучше.
