Новые люди, новый, незнакомый ему быт военных, наконец, новая обстановка — всё это вначале казалось интересным и значительным. А вот теперь…
Военный инженер Павел Амосович Заварзин был первым, с кем Фёдор Михайлович познакомился и вскоре завел приятельские отношения. Заварзин сразу же нарисовал Брест самыми чёрными красками.
— Вы думаете, тут есть хоть один порядочный человек? Ни-ко-го! Комендант — дурак и хам. Этот самодур запретил, чтобы при нём в клубе курили, разрешает курить в своём присутствии только своим приятелям. Заграничные вина лакает до того, что офицеры тащат его на руках. Здешняя администрация — вор на воре. Другой дворянинишка приедет из России и корчит из себя аристократа. Устраивает вечера, пикники, проживает по нескольку тысяч в год. Чёрт меня дёрнул попасть в эту дыру. Тут и людей-то не видишь. Город всего полторы версты, а кругом — посты, часовые, нельзя ни на лодке прокатиться, ни рыбку половить. Одно только и развлечение, что читаешь «Русский инвалид» да в клубе водку пьёшь… Вы в карты играете?
Фёдор Михайлович карт терпеть не мог и играл только в силу крайней необходимости.
— Немного играю, — ответил он Заварзину.
— Пойдёмте в клуб.
В клуб ходили только военные, и Решетников сразу почувствовал себя неловко под перекрёстными взглядами. Он был единственным человеком, одетым в штатское.
— Кто это? — слышал он за своей спиной.
— Акушеркин муж.
— Не служит? Значит, на содержании у неё живёт?
Больше Фёдор Михайлович в клуб не пошёл, сидел дома и писал письмо за письмом в Петербург. Серафима Семёновна родила сына. Назвали Семёном, в честь деда по матери. Прибавилось хлопот. Жена потребовала увеличения штата прислуги. Наняли двух нянек, кухарку, денщика. В трёх комнатах сразу стало тесно, расходы увеличились вдвое. Надо было работать, а крики и шум не утихали ни на минуту. Дети плакали, прислуга ссорилась с Серафимой Семёновной или между собой.
Фёдор Михайлович хватался за голову, бегал из угла в угол, из комнаты в комнату и, не найдя себе места, в молчаливом раздражении останавливался у окна.
Серафима Семёновна решила сама устроить мужа. Переговорила с главным доктором в своём госпитале, тот дал письмо к инженерному офицеру Матвееву. К нему и направила мужа Серафима Семёновна.
Фёдор Михайлович пошёл, но со службой ничего не вышло. Ему явно здесь не доверяли, косились на него, потому что видели в нём сочинителя, знали, что он сотрудничал в «Современнике».
Решетников, уезжая из Петербурга, надеялся забыть все неприятности, но они, казалось, переселились вслед за ним в Брест.
Началось с того, что Заварзин, выписывавший «Искру», показал очередной номер кому-то из товарищей, тот — офицерам, и всё крепостное начальство сразу же всполошилось.
— Я знаю, чьих рук это дело! — визжал письмоводитель Кучевский, нагловатый и недалёкий субъект с выпуклыми рачьими глазами. — Это — акушеркин муж! Он — нигилист, сразу видно!
Фёдор Михайлович читал корреспонденцию после всех. В ней была дана характеристика брест-литовским нравам:
«Рассказывают, что в крепости Брест-Литовске существует клуб, в котором члены, из уважения к дамам, обязаны уставом при входе их вставать с места. Всякое сколько-нибудь нескромное слово, нечаянно сказанное, карается немилосердно. Корреспондент замечает, что эта рыцарская вежливость ограничивается только стенами клуба; что на улице, в особенности по вечерам, очень часто можно слышать раздирающие вопли женщин, идущих без провожатых, что этих женщин нещадно бьют и засаживают в кутузку на ночь, но и это последнее обстоятельство тоже, если хотите, может служить доказательством чистоты нравов».
— Совершенно правильно! — сказал Фёдор Михайлович, прочитав заметку. Но жена на другой день вернулась из госпиталя с заплаканными глазами.
— Это ты писал в «Искру»?
— С чего ты взяла, Симонька?
— Да вся крепость говорит об этом. Больше всех Кучевский кричит. Теперь неприятностей не оберёшься. Ещё со службы откажут.
Между тем Кучевский часто бывал у Решетниковых. Он приходил в любое время дня и ночи, разваливался на стуле.
— Страсть люблю смотреть на вешанье и расстрелы, — говорил он. — Однажды дезертира у нас расстреливали… Знаете, такая романтика: ночь, ветер и взвод солдат. Парень идёт в одной рубахе, белый, как бумага. Поставили его у столба перед вырытой ямой и…
— Слушайте, как вам не стыдно! — вне себя закричал Фёдор Михайлович.
— Вот ещё! Чего тут стыдиться?
Однажды, сидя вот так и болтая всякий вздор, он крикнул на Серафиму Семёновну:
