— Слыхали? Елисеев, Слепцов, Минаев, оба Курочкины — Василий и Николай — арестованы! А ваш-то Некрасов хвалёный, на руках ношенный, какую штуку отмочил, а? Вот до чего доездился на рысаках-то — стихи Муравьёву стал говорить!
— Тут что-нибудь не так, — проговорил Фёдор Михайлович.
— Чего там, батюшка, не так! Так.
— Да откуда вы это знаете? Могли ведь и соврать.
— Ну, батюшка, слухом земля полнится…
Решетников вышел из редакций и побрёл домой. Значит, правда. Напрягая мозг, Решетников пытался понять, разгадать, что за человек Некрасов.
Некрасова считали революционным поэтом. Он был другом Чернышевского, Добролюбова, Белинского. Вместе с ними вёл «Современник». Может быть, они влияли на него? Но Чернышевский уже в ссылке, а Белинский и Добролюбов давно лежат на Волковом кладбище, а между тем, оставшись один, Некрасов не изменил направления журнала.
Фёдор Михайлович вспоминал студентов-бедняков, которых кормил Некрасов, вспоминал свой первый разговор с ним, когда — голодный, бесприютный — пришёл к нему с «Подлиповцами».
— Отец, у вас, верно, опять деньжонок нет. Возьмите, сочтёмся, — звучал в ушах Решетникова негромкий хрипловатый голос.
Да и теперь Решетникова поддерживает, главным образом, Некрасов. Он точно сердцем чует, когда надо позвать и сказать:
— В деньжонках нуждаетесь? Могу дать. Берите!
И ведь он такой не только к Фёдору Михайловичу. А покойный Помяловский, которому он помогал?
А маленькие братья умершего Добролюбова, за учение которых он платит деньги?
А Николай Успенский, которого он всё время поддерживал?
И эти несчастные стихи в честь Муравьёва-вешателя.
Как же всё совместить, как понять?
Фёдор Михайлович долго сидел в мрачной задумчивости и вдруг, поражённый новой мыслью, поднял отяжелевшую голову.
Как жил он, Решетников, в эти дни?.. Это были не дни, а тугой клубок страхов и мучительного ожидания. Как проходили ночи? Малейший стук вызывал тревогу, заставлял быстро приподнять голову с подушки и напряжённо вслушиваться. Казалось, вот-вот войдут, звеня шпорами, грубо, нахально полезут во все ящики, перетрясут постель, увезут в тёмный равелин. И дверь захлопнется, как крышка гроба.
Он, Решетников, маленький человек, к покушению на царя никакого отношения не имеет, он написал только несколько произведений, в которых показал тяжёлую жизнь бедного люда — и то каждую минуту ждёт беды. А его дневник? Разве в эти дни он писал там искренно? Разве не было у него умысла писать так, чтобы, в случае обыска, эти записи прочли и поняли бы, что он не при чем? Ему хотелось защитить себя, и он защищал, как мог, как умел, хотя и понимал неприглядность такой защиты.
Не то же ли самое с Некрасовым? С другими? Кто же сейчас не боится, кто не ждёт беды и не старается от неё избавиться?
Сколько уже предостережений получал «Современник»! Может ли быть, чтобы Некрасов-поэт, Некрасов-редактор не боялся за журнал?
Вскоре Решетников в редакции «Современника» узнал, что Некрасова чуть не арестовали на квартире Елисеева. Было это так.
На другой день, после того, как ночью увезли в крепость Елисеева, «муравьёвский молодец», щеголеватый офицер Теньков, явился с полицией и понятыми к жене Елисеева и прежде всего отдал распоряжение:
— Впускать всех, не выпускать никого!
После этого он приступил к допросу Елисеевой, её прислуги, соседей и братьев.
В это время пришёл Некрасов. Елисеева заявила, что она с ним не знакома и его не знает.
— Как же вы его не знаете, когда называете Некрасовым? — спросил её Теньков.
— Живя в Петербурге, нельзя не знать Некрасова, но своими знакомыми я считаю только тех, кого принимаю у себя.
Тогда Теньков начал расспрашивать прислугу, но сколько ни мучился, — ничего не добился.
Всё это происходило в присутствии Некрасова.
Тенькову пришлось его отпустить, предварительна спросив, зачем он сюда приходил.
— Я приходил к своему сотруднику Елисееву, — ответил Некрасов, низко поклонился жене Елисеева и вышел.
Не успела ещё закрыться за ним дверь, как Теньков, взбешенный, со сжатыми кулаками, набросился на жену Елисеева и начал кричать:
— Все вы виноваты! Вы у правосудия выхватили самую ценную добычу! Если бы не вы, мы бы взяли этого подлеца… Он думает, купит правосудие, написавши стихи в честь Муравьёва. Всё равно ему не верят! Если бы вы не подсунулись тут со своими показаниями, я арестовал бы его, и со страху он мог бы сказать что-нибудь такое, что послужило бы нитью на открытие заговора. Уж, наверно, Некрасов играет здесь не последнюю роль. Ну, погоди! Не увернётся он, не может быть, чтобы его нельзя было заполучить!
А Некрасов приходил, чтобы успокоить Елисееву и дать ей денег. Фёдор Михайлович слушал этот рассказ с жадным вниманием, и Некрасов вставал перед ним в прежнем светлом ореоле. Росло уважение к этому человеку, было стыдно своих сомнений в нём, своих мелких придирок к нему, своего недовольства.
Однако спасти «Современник» Некрасову не удалось — он был закрыт навсегда.
Та же судьба постигла и «Русское слово».
Некрасов уехал в деревню.
