Теперь Решетникову приходилось работать, почти не отходя от стола, нужно было искать другие редакции, где он мог бы печататься. Писал массу мелких вещей для «Будильника», для «Искры», даже в московский журнальчик «Развлечение».
Но дела шли из рук вон плохо. В «Будильнике» засело несколько статей и очерков. В «Искре» куда-то исчезли «Яков Петрович» и «Дедушка Онисим». Гонорар платили по частям да ещё с насмешками.
Пробовал Фёдор Михайлович издать свои сочинения — и здесь толку не вышло. Издатели не решались покупать его произведений и отделывались обещанием подумать до осени. А осень далеко. За это время можно с голоду помереть. К тому же цензура запрещала одну за другой его мелкие вещи.
Жили Решетниковы теперь в Петергофе, на даче. Во-первых, было дешевле, комната на всё лето стоила двадцать пять рублей, во-вторых, дача была удобным предлогом расстаться с родственниками. Но Фёдор Семёнович донимал и здесь: Решетников был ему должен. Впрочем, кому он не был должен? Каргаполову, квартирной хозяйке, кормилице, Некрасову…
Серафима Семёновна заложила свою шубу, благо было лето, но не спас и заклад: всё равно приходилось жить в долг.
Просвета не было. Ему — писателю из народа — приходилось труднее, чем кому бы то ни было. Каждый день нужно было думать, на что купить молока для ребёнка, как прокормиться самим.
А тут ещё дядя прислал письмо, от которого сердце защемило.
Фёдор Михайлович предлагал ему с тёткой приехать в Петербург, чтобы жить вместе. Серафима Семёновна ничего против не имела. Но дядя не захотел понять доброго чувства племянника и вот как ответил на его приглашение:
«…буду жить в Перми, а в Петербург не поеду и твоего совета не послушаюсь. Ты тоже ни одного совета моего не послушал и ни одной воли моей не исполнил. Из Екатеринбурга в Пермь переправился — не спросился меня; из Перми в Петербург поехал — тоже. А лучше ли себе наделал? Нисколько: гораздо хуже. А теперь бы ты в казённой палате послуживал припеваючи, даже, может быть, тут же куда-нибудь приткнулся. Вот бы у нас и пошло дело колесом…»
Фёдор Михайлович задумался с письмом в руке. Лучше ли он сделал, уехав из Перми? Мгновенно память нарисовала Пермь, казённую палату, чиновников, Толмачёва… годы лишений в Петербурге и мыканье по квартирам, по редакциям. Да, жизнь в Перми была устойчивее, сытее, но… если бы пришлось начинать всё сначала, то он, зная уже, что его ждёт, всё-таки снова уехал бы в Петербург.
